За закрытыми дверями Елены слышались приглушенные разговоры и смех. Было шесть часов, и, вероятно, они собирались ужинать. На втором этаже у Сойера было тихо. Наверное, он разогревал для себя какую-нибудь невкусную еду, одновременно заботясь о том, чтобы Оливия ела только лучшее.

На моем этаже тишина была удушающей.

Я распахнула окно в гостиной, но на улице тоже стояла тишина – сонная в сгущающихся сумерках. Попробовала включить телевизор, но он оказался слишком назойливым и громким. Выключив его, я пялилась в пустой черный экран, раздумывая, как провести остаток вечера.

Время тянулось неимоверно медленно.

В холодильнике меня ждала очередная порция запеканки с тунцом: единственное, что я умела готовить.

Желудок заурчал, одобряя выбор, но ужасная клаустрофобия подкрадывалась ко мне, высасывая воздух из комнаты. Мне нужен был кто-то. Человек. Лицо, голос и добрая улыбка, когда я буду рассказывать последние новости.

Я сняла сарафан и пошла в душ под теплую воду.

Пока вода стекала по мне, я снова прокручивала в голове разговор с Карлой. Я не ждала, что сестра впадет в радостную истерику.

В глазах тех, кто знал о моем прошлом, мои достижения всегда будут омрачаться ожиданием того, что я снова все испорчу.

Я выключила душ, сердце в груди стучало словно метроном, отсчитывающий каждую секунду. Восхищение танцем сменилось страхом. Он шептал, что я недостаточно хороша, чтобы танцевать, что гораздо проще потерять себя на несколько часов в искусственном счастье. Разве не лучше почувствовать себя притворно хорошо, чем чувствовать в себе эту неуверенность?

– Нет, – мой голос больше походил на хрип.

Я стояла посреди своей маленькой студии, вслушиваясь в мучительно прекрасный голос, который каждым протяжным слогом говорил, что точно знает, что такое тоска.

Руки сжались в кулаки, а слезы застилали глаза.

– Никогда не смотри назад, – повторила я. – Продолжай идти вперед.

Я сделала глубокий вдох. Разжала руки.

И когда песня закончилась, оделась и пошла на кухню, чтобы приготовить запеканку с тунцом.

Я отложил ручку и размял онемевшие пальцы. Тетрадь почти закончилась, каждая страница была покрыта моими трактовками Семейного кодекса Калифорнии.

Я чувствовал себя абсолютно уверенно перед выпускным экзаменом на следующей неделе, а вот последнее задание судьи Миллера загнало меня в тупик.

Мусорная корзина рядом со столом была доверху заполнена скомканными снежками из бумаги. Черновые наброски, которые я начинал и забрасывал десятки раз, когда боль угрожала вырваться наружу и выплеснуться на страницы. Судья хотел жизни, а я видел лишь смерть.

Красно-синие мигающие огни окрасили мою память, и я отмахнулся от них. Потянулся и потер ноющую шею.