— Подумай сам — кому ты делаешь хуже? Может, мне? Нет… А может, Утюгу? Уверяю тебя — нет… Хуже ты делаешь только себе, — добавил он.

Но обращались явно не ко мне.

— Я ничего не знаю, — сдавленно прохрипел чей-то знакомый голос.

— А вот обманывать нехорошо, — назидательно, словно библейский пророк, несущий свет истины заблудшей пастве, ответил тот же человек. — Совсем нехорошо… И я этого о-очень не люблю.

К этому времени я уже начала более четко различать доносившиеся до меня звуки. Одновременно манера речи говорившего все больше и больше стала напоминать мне поповскую привычку значительным тоном изрекать избитые фразы и откровенные банальности. Так говорят только люди, искренне считающие, что все окружающие являются сплошным дерьмом, в то время как они сами — просто щедрый подарок, дарованный господом этому миру.

— Ну о-очень не люблю, — повторил говоривший после секундной паузы. — Знаешь, ведь я могу и устать — мое ангельское терпение не безгранично. Мои уши уже откровенно пухнут от твоей лапши. Еще немного, и Утюг сделает с тобой что-нибудь ужасное. Правда, Утюг?

— Да что ты с ним цацкаешься?! Да я ему сейчас всю рожу по стенке размажу!! — нервно произнес истошный, местами срывающийся на визг голос, принадлежавший, судя по контексту, Утюгу.

— Я не знаю ничего, — почти зарыдал очень знакомый, но все еще не узнанный мною голос.

— Ну, надо же какой ты упрямый! Ладно… Утюг! Сделай с ним что-нибудь ужасное.

Налитые свинцовой тяжестью веки наконец слегка разлепились, и расплывчатое солнце через завесу густых ресниц сразу же атаковало мои глаза острыми иглами лучей. Ощущения медленно возвращались ко мне. Тело стало подавать сначала робкие, а затем все более явственные сигналы о себе. Я сидела на стуле с подлокотниками. Мои руки были крепко к этим подлокотникам привязаны. А ослепившее в первый момент меня солнце на самом деле оказалось обычным окном городской квартиры.

— На-а!! Получай, падла!! — внезапно ударил по ушам истеричный вопль Утюга.

Вслед за этим последовали звуки нескольких глухих ударов. Видимо, разъяренный Утюг, не отличавшийся излишней сдержанностью, отчаянно пинал чье-то тело, захлебываясь собственной злобой и упиваясь абсолютной безнаказанностью. При этом удары сопровождались визгливым аккомпанементом, как будто его поджаривали на вертеле или неожиданно всадили тонкое шило в мягкое место пониже спины.

— Ну хватит, хватит, Утюг, — лениво скомандовал голос первого. — Ты его так до смерти забьешь. А он пока еще ничего нам не сказал.

Обладатель ленивого голоса явно играл здесь первую скрипку. Повинуясь его небрежно роняемым словам, Утюг остановился и тяжко запыхтел.