У меня там и фотографии, и газеты, и свечи, и все, все было, а она не поняла! Ничего не поняла!

Тут он вдруг закрылся скованными руками и заплакал. Плечи задрожали, и пальцы задрожали.

— Я так для нее старался! Я так хотел, чтобы она оценила, а она ничего не оценила! Она же про это писала, про поклонение и про друидов! Она мне все сама рассказала, как надо сделать. И я так и сделал! — Он всхлипывал совершенно по-детски, кажется, даже слезы лились. — А она на меня натравила свору волков! Все из-за нее!..

— Ты что, все время за ней следил?

— Не-ет, — он помотал головой, тоже очень по-детски, — не все! Я знал, что она живет с другим, но это не имело значения. Потому что с ней рядом должен быть я, только я! А этот никого к ней не подпускал! Я ей звонил, а трубку всегда он брал, а я звонил, только чтобы послушать ее голос! А он мне не давал! Я думал, когда заберу ее себе, его убью! Убью! Он мне мешал!

Так же неожиданно он перестал плакать и теперь с ненавистью смотрел на Артемьева, глаза у него горели,

— А я не люблю тех, кто мне мешает! Я его не люблю, потому что он не давал мне с ней говорить, а она принадлежит мне!

— У тебя в Питере была машина? — Это подполковник Гулько спросил.

— У сестры машина, — сказал Витя охотно. — Она ее мне всегда дает, и тогда дала. Я Мелиссу увез и вернул машину, я потом к ней на электричке приезжал, когда свечи привез, а потом еще раз попросил, и тогда она мне дала, сестра! Она мне всегда дает!

— А здесь у тебя откуда машина?

— Издательская, — сказала Мелисса. — Я ее узнала. Меня на ней несколько раз на съемки возили, когда Васька… Василий не мог со мной поехать. Я узнала нашу машину, когда он меня к ней тащил. То есть издательскую.

— А как же вы его-то не узнали, девушка?! Машину узнали, а его нет?!

— Издалека… не узнала.

— Она видит плохо, — подал голос Артемьев.

— А тогда, в Питере? Вы его тоже не узнали? Как же так?

— Я видела его всего одну минуту, лицо скрывал козырек бейсболки, — сказала Мелисса. — Да и то я на Исаакиевский собор смотрела, а не на него. А потом, — тут она улыбнулась извиняющейся улыбкой, — я вообще плохо знаю в лицо курьеров. Их несколько человек, и…

— Ты бы запомнила мое лицо, — мечтательно сказал Витя Корзун. — Ты запомнила бы меня навсегда! Ты умирала бы и видела только мое лицо! Ну? Разве это не прекрасно?

— И потом он все время был… разный, — продолжала Мелисса. — В издательстве он самый обыкновенный, в куртке и кроссовках. Тогда в машине он был… водитель, в бейсболке какой-то, на глаза надвинутой, а в доме он мне не показывался.

— Я хотел, чтобы ты узнала меня сама! Сама и не сразу! Это была бы наша тайна, наша игра!

— А сегодня… то есть уже вчера он был в каком-то свитере ярком. Я свитер увидела, а на лицо не обратила внимания.