Арти с изящными, тонкими ластами, опиравшимися о блестящую полированную столешницу. Арти с идеально круглой головой, с гладкой, без единого волоска кожей и синей жилкой, бьющейся над ухом. Арти ласково заговорил с Цыпой:

– Доктор Филлис сказала, что тебе не по нраву мой план относительно близнецов.

Цыпа быстро взглянул на Арти и снова уставился на карандаш у себя на колене. Арти опустил голову.

– Расскажи мне об этом, Цыпа.

Доктор Филлис сидела все так же прямо, безмятежно глядя на стену за спиной Арти. Карандаш упал на ковер. Цыпа подтянул колени к груди и обнял их руками.

– Это нехорошо. Очень нехорошо, Арти. Ты сам понимаешь.

Лицо Арти застыло, щеки горели румянцем.

– Если ты это сделаешь, – Цыпа ошеломленно взглянул на него, словно ему вдруг открылась страшная правда, – я перестану тебя любить, Арти!

То, что так поразило Цыпу, не было неожиданностью для Арти. Он хорошо знал, что такое нелюбовь, и знал, как с этим бороться. Оказавшись в знакомой стихии, Арти опять стал собой. Он сморщил лоб, изображая сочувствие.

– Ничего, Цыпа, цыпленочек, так и должно быть. Ты у нас очень чувствительный, и твои чувства, конечно, задеты. Ты же не виноват, что родился почти нормальным, и я искренне тебе сочувствую. Но это не важно. Не важно, любишь ты меня или нет, мой цыпленок. Потому что я люблю тебя!

Когда Цыпа и докторша ушли, я спросила Арти, что вообще происходит. Какого черта? Что доктор Филлис собирается сделать с близняшками с его подачи? Он небрежно мотнул головой и ответил, что она просто поможет «избавиться от паразита». Я решила, что он имеет в виду аборт и Цыпа расстроился из-за убийства ребенка.

Я рассказала ему о том, как Цыпа чувствует, что ребенок, еще не рожденный, уже что-то там думает и тянется к внешнему миру. Арти откинулся на спинку кресла и надолго замолчал. Вспоминая об этом теперь, я понимаю, что про себя он смеялся, наблюдая за тем, как я пытаюсь отговорить его – сбивчиво, бестолково и, возможно, не так уж настойчиво – совершенно не от того, что он задумал.

– Уходи, Оли, – произнес Арти и погрузился в бумаги, разложенные у него на столе, с утомленным, скучающим видом, призванным показать мне всю глубину моего ничтожества. Его отношение меня взбесило.

– Не много ли ты на себя берешь, Арти Биневски? Ты не забыл, что и сам-то никчемный уродец, хоть и хитрожопый?

– Уходи! – раздраженно рявкнул он.

Цыпа грустно проговорил, что не станет обсуждать со мной планы насчет близнецов и ничего мне не скажет.

– Можешь меня обижать, сколько хочешь, – вздохнул он, – но все равно не заставишь меня говорить.

Мне стало стыдно, и я оставила его в покое.

Арти не пускал меня к себе целую неделю. Мисс Зегг или кто-то из ее подчиненных сообщали мне об этом открытым текстом: «Артуро не желает тебя видеть».