Ты ее убил? Говори, ты убил Вику?

— Да не знаю я никакую Вику! — взвизгнул парень, безуспешно стараясь уклониться от очередного удара. — Ты что, ошалел? Я же говорю, купил ключи…

Новый удар не дал ему договорить. Разбитая губа кровоточила все сильнее, лицо стало совсем бледным.

— За что вы убили Вику? Что она вам сделала? Говори! Говори, дерьмо собачье! — твердил Борис, методично нанося удары по болевым точкам, пока парень не рухнул лицом на журнальный столик, вцепившись руками в его полированную поверхность.

Художник задумчиво постоял над ним, потом пошел в ванную, закрыл дверь и принялся тщательно мыть руки с мылом.

Из комнаты до него донесся стон, потом звук тяжелых неуверенных шагов. Наконец он услышал, как щелкнул замок. Вытерев руки полотенцем, он не торопясь вышел из ванной и, убедившись, что гость испарился, погасил в комнате свет. Это был условный сигнал.

Не прошло и нескольких минут, как в квартире появились следователь Ольшанский, эксперт-криминалист Зубов, Настя и двое понятых.

— Где? — только и спросил Константин Михайлович.

— В комнате, — так же коротко ответил Борис. — Кресло, стакан, стол, как вы и просили.

Даже перчатки остались.

— Отлично, — потер руки Ольшанский. — Идите с Каменской на кухню и не мешайте нам.

* * *— Вы меня уже простили? — спросил Борис, ставя перед Настей чашку с дымящимся кофе.

— Я на вас не сердилась.

— Я не так выразился. Вы меня подозревали. Не отрицайте, это было очень заметно. Больше не подозреваете?"

"— Нет, — улыбнулась Настя. — Теперь я знаю, что вы не имеете отношения к смерти Вики.

— А этот парень имеет отношение к убийству?

— Не знаю. Может быть. Викины ключи оказались у него, а в байку о их приобретении я не верю.

— Я рад, что мы стали союзниками.

— Почему?

— Вы мне еще тогда, в первый раз, очень понравились. Помните, когда вы вошли в квартиру и начали хохотать, потому что мы с вами оказались совершенно одинаково одеты. И я подумал: «Вот человек, который предпочитает простоту и комфорт». Я и сам такой. Вику это иногда прямо бесило, особенно ее выводили из себя мои вечные кроссовки. Сто раз ей объяснял, что по нашим грязным улицам не имеет смысла ходить в обуви из натуральной кожи, иначе ее придется через неделю выбрасывать.

А такая вещь, как удобство в ущерб элегантности, вообще была недоступна ее пониманию. Поэтому когда я увидел, что вы одеты так же, как и я, тепло и удобно, то сразу же почуял в вас родственную душу и проникся к вам симпатией. А вы мне не поверили и стали подозревать…

— Да ладно вам, Борис, не поминайте старое. Такая уж у меня работа. Мне ведь вовсе не хотелось вас подозревать, вы мне тоже понравились. Но на нашей работе личные чувства плохо сочетаются со служебными соображениями.