Эзернин в бешенстве ринулся вперед.

Оба противника, скрестив мечи, сошлись почти грудь с грудью, и латинянин повторил уже использованный прием — с крутого разворота всего своего мощного туловища он снова ударил щитом в щит упрямого александрийца.

Последний на этот раз устоял, припав лишь на одно колено. Щит его при ударе отклонился в сторону, и Эзернин сделал решительный выпад, но в то же мгновенье Мемнон резко выбросил вперед руку с мечом, острие которого с силой, удвоенной встречным движением руки латинянина, вонзилось ему в запястье, не прикрытое наручником (вот когда бы он пригодился самонадеянному наемнику!).

Это произошло так быстро, что в ревущей толпе зрителей сначала никто не успел ничего понять: все уже решили, что Эзернин окончательно поверг своего противника.

Вдруг все увидели, что меч вылетел из руки непобедимого героя арены, а сам он с гримасой дикой боли на лице повернул вспять, уронив щит.

Мемнон вскочил на ноги и бросился к раненому врагу, который, пробежав десять или пятнадцать шагов, упал на колени, прижимая к груди безнадежно изувеченную руку (кровь так и хлестала из вен, перебитых вместе с суставами).

По лицу латинянина текли слезы боли и отчаяния.

Подбежавший Мемнон немилосердным пинком ноги опрокинул на песок арены его грузное тело.

Зрители бешено аплодировали.

Поставив ногу на грудь побежденному, Мемнон ждал решения народа.

Среди зрителей, судя по их крикам, не было единодушия. Многие требовали прикончить латинянина, не оправдавшего их надежд, но того спасли ночная мгла, не позволявшая зрителям подать руками тот или иной знак, и странное великодушие победителя.

Последний услышал в общем шуме несколько возгласов находившихся ближе к арене мягкосердечных людей:

Мемнон снял ногу с груди Эзернина и сказал ему с презрительным укором:

— Благодари не меня, а своих богов, душегуб! А я оставляю тебе жизнь только потому, что ты никогда больше не будешь зарабатывать деньги на чужой крови…

На арену сбегались служители и ланисты.

Они обнимали и поздравляли победителя. Среди них были Аврелий и управитель школы Пацидейан, которые торжественно вручили Мемнону пальмовую ветвь — символ победы.

Гладиатор высоко поднял ее над головой, вызвав шумные рукоплескания зрителей, которые уже начали расходиться.

— Благодарение Диане! — ликовал Минуций. — Я молил ее о чуде, и оно свершилось!.. Вы видели? Какой был удар! Это же божественный удар — его никак нельзя приписать искусству человека.

— Напоминаю, друзья, что завтра вечером я вас всех жду у себя дома! — объявил Волкаций. — Надеюсь, ты придешь, Клодий? — спросил он откупщика, который в это время, проходя мимо сидевшей Ювентины, наклонился к ней и сказал ей вполголоса несколько слов.