— Ну всё, значит, до вечера.

Поговорив с Наташкой, я направляюсь к её отцу. Мне приходится ждать минут десять пока он закончит разговор с мутным типом лет сорока. Коротая время, разглядываю плакаты, развешанные на стенах в длинном коридоре.

«Мы людям всю жизнь отдаём без остатка — на страже закона, на страже порядка!» — гласит надпись на одном из них.

Схематичные лица милиционера и милиционерки, стоящих на фоне свершений трудового народа, выглядят самодовольно. Но яркости не хватает. Яркости…

Когда мутный мужик уходит, я захожу в кабинет к дяде Гене.

— А, Егорка, здорово, — говорит он, не отрываясь от бумаг.

— Здорово, дядя Гена, — говорю я и кладу перед ним пачку красненьких.

— Эт чё? — поднимает он глаза. — Калым?

— Это за два паспорта.

— А-а-а, — тянет Рыбкин. — Понятно. Двести рябчиков не хватает.

— Геннадий Аркадьевич, хорош наживаться на близких.

— А ты сначала стань близким, а потом уже цену сбрасывай, — хмыкает он, забирая деньги. — Ладно, исключительно по дружбе, так и быть. Будут тебе паспорта, но давай без обид, за сколько заплатил, столько и получишь.

— Я за два заплатил, — уточняю я.

— За два, за два, но не самые лучшие. Завтра заходи в это же время примерно.

— Как это не за самые лучшие? Я сразу два беру, так что скидка полагается. Хорош куражиться, дядя Гена, дай хорошие паспорта.

— Ну, не знаю, не знаю… — усмехается он. — Посмотрим, что можно сделать.

— Я сегодня на ужин иду с дочерью твоей.

— С какой? — вмиг становится он подозрительным.

— А у тебя их много что ли? — со смехом спрашиваю я.

— В смысле, куда это ты её?

— И что вы там делать будете? — пытливо смотрит он на меня.

— Будем есть Pappardelle con ragù di cinghiale.

— Лапша итальянская. Но ты не волнуйся, родители тоже пойдут, — пытаюсь усыпить его бдительность.

— А я почему не приглашён?

— Ну, вы не слишком хорошо знакомы вроде. Думаю, это единственная причина. Но, если хочешь…

— Да, тоже пойду, — утвердительно кивает он и хлопает ладонью по столу. — Во сколько?

— К семи, — усмехаюсь я. — Что за неоправданная ревность, дядя Гена?

— Так за вами глаз да глаз. Девка только из больницы, да перед этим муки душевные приняла, а ты её опять хочешь на страдания? Женись сначала, а потом будешь таскать по всяким Платонычам, я и слова не скажу. А пока только в моём присутствии, понял? Я и так тебе двести рублёв уступил.

— То есть, ночью в палате дежурить можно, а погулять без тебя ни-ни?

— Так, ты мне эти разговоры брось!

— Дядь Ген, да нам всем только лучше будет, если ты тоже пойдёшь. Давай, тогда в полседьмого как штык.

— Ну вот, то-то. А то ишь, без меня они попердели есть будут.

После Гены я бегу на фабрику. Сегодня у нас первая подпольная смена. Я захожу в комитет.