А пока ешь пирожок и постарайся немного поспать. А я буду нести тебя.

— Я не хочу оставлять там папу и маму, — жалобно протянула она. — Они промокнут под дождем!

— Так надо, — твердо ответила. — Их путь окончен, а наш только начинается.

Филлия притихла, пачкая мою шею сладкой начинкой пирожка. Раньше меня бы это мгновенно вывело из себя. Я бы разозлилась, но сейчас была рада, что она ест и не задает больше вопросов.

А грязная шея — мелочь!

Главное — она не плачет...

Меня мелко трясло от холода, а этой дороге все не было конца.

Дождь давно перестал поливать землю, оставив после себя огромные лужи и скользкую траву. Под ногами противно чавкала грязь. Мне чудилось, что сама природа за что-то наказывает меня.

Над вершинами деревьев обозначились первые предрассветные сумерки. Все четче вырисовывались кусты по обочине. Камни и выступающие из земли корни.

Но несмотря на это, я все чаще спотыкалась.

Устала так, что, казалось, шаг и упаду. Но я продолжала идти на чистом упрямстве, ещё и крепко придерживая спящую Филлию. Она была такой тяжелой. Спина от её веса стала просто деревянной и мне казалось, что я уже никогда не смогу её разогнуть.

Но в то же время детское размеренное сопение успокаивало.

Слёзы на моём лице высохли. Теперь я оплакивала родных в душе. Обещала им, что всё будет хорошо. Что справлюсь со всем. Что буду сильной и когда-нибудь найду тех, кто устроил нам эту ловушку.

Клялась себе в этом.

Не забуду и не прощу!

Всё чаще на ум приходили драконы.

Я ничего не понимала в политике. Никогда не слушала сплетни, что таскали отцу об императоре и его отпрысках. Все тогда казалось неважным. Зато сейчас я резко изменила свое мнение на этот счет.

Подлая ловушка! Брат прав.

Мама неспроста изменила маршрут. Её кто-то надоумил. Знать бы кто! Сколько гостей было в нашем доме в последние дни?! Не упомнить. Опять же гонец из столицы. Она часто бывала в его обществе. Слушала его рассказы о придворной жизни.

Мог ли кто иной? То же да.

Она была, чего скрывать, не самой умной. Да, дочери нехорошо так думать о родительнице, но папа часто качал головой, слушая её. Одни балы да светские вечера в голове. Наряды да украшения. Так он говорил и улыбался. Он ее любил, и от этого становилось немножечко лучше.

Но все же в моей душе все четче звенел гнев. Кто-то использовал её!

Я вздохнула и крепче перехватила Филлию.

— Ты совсем не плачешь, Рьяна, — пробормотала она сонным голосом. — Я устала уже.

— Потерпи, малышка, — негромко выдохнув, в очередной раз споткнулась, сбивая пальцы. — Я буду плакать позже. Слёзы — это женская слабость, а твой папа сказал, что нельзя быть слабыми.

— Совсем-совсем нельзя?

— Совсем, — кивнув, шмыгнула носом.

Я продрогла до костей, у меня уже зуб на зуб не попадал.