Он тоже разрешил Ксю задавать вопросы, хотя вовсе не обязан на них отвечать, ведь это мой ребенок, а не его.

– Я бы хотела знать, мамуля… А это правда?

– Ну, то, что сказал Максим Костинович.

Так и знала, что Ксюша рано или поздно все равно спросит об этом. Хоть утром она и забыла быстро слова Торецкого, но они просто не могли не ранить ее маленькое хрупкое сердечко.

– Да… Он действительно тебя обижал? Это поэтому мы с ним больше не живем? Ты никогда мне не говорила, что он обижает тебя…

– Знаю, детка, просто, – я делаю глубокий вдох и прикрываю глаза.

Вряд ли это та тема, на которую стоит говорить со своим маленьким ребенком по телефону.

– Малыш, давай я приеду домой, и мы с тобой обсудим это, ладно?

– Хорошо, – вздыхает Ксю. – С тобой ведь… ничего не случится?

Господи, мой оленёнок напугался. Вот почему не стоит говорить детям о таких вещах. Снова пытаюсь подавить внутри нарастающую злость на Торецкого, который действовал слишком импульсивно.

– Ну что ты, мой сахарок? Со мной всё будет хорошо. И скоро я приеду домой. Играй пока с няней, почитай еще какую-нибудь пиратскую историю, и жди меня, договорились?

– Договорились. Я люблю тебя, мамочка.

– И я люблю тебя, мой ангел.

Сбрасываю вызов, убираю телефон в сумку, после чего упираюсь ладонями в перила балкона. Это ведь неизбежно. На Ксю все равно повлияет все происходящее. Я не могу лишить ребенка отца и при этом ампутировать ее чувства. Мне придется говорить с моей родной девочкой на чистоту, чтобы она все понимала. Правы ли те родители, которые скрывают правду от детей? Которые защищают детей? Или детям лучше говорить все так, как есть?

Выдохнув и морально настроившись на то, что вечером мне предстоит долгий и тяжелый разговор с дочерью, я выхожу с балкона и возвращаюсь обратно в зал ресторана, где Торецкий продолжает вести деловую беседу с одним из своих партнеров.

Всё не слава богу. И адвокат ничего толкового не обещал. И у меня пока никаких идей нет. Каждую минуту чувствую себя так, словно босиком хожу по лезвию.

От всего происходящего начинает раскалываться голова. Вроде в сумке у меня были таблетки. В дверях балкона останавливаюсь и начинаю искать в сумочке нужную упаковку, и неожиданно ощущаю холодок, бегущий по рукам. Мерзкий и противный, будто кто-то за мной наблюдает.

Машинально вскидываю взгляд, пытаясь найти источник тревоги, а когда, наконец, нахожу, колени подкашиваются, и я практически падаю на пол.

В противоположной части ресторана стоит Игорь. И глаза его в упор смотрят на меня. В них нет жалости, раскаяния или вообще хоть каких-то человеческих эмоций, которые мог бы испытывать тот, кто осознает собственную вину за происходящие события своей жизни.

В этих глазах только злость и ярость. А еще обещание уничтожить.