Никакой порох, естественно, не сдетонировал, но цель была достигнута – на флагмане заинтересовались, запустили заклятие света и… корабль разорвало пополам. Пламя, рванувшееся в небеса, грохот могучего взрыва, заглушивший предсмертные крики жертв… и все стихло, лишь небольшие обломки еще недавно прекрасного судна догорали в по-прежнему величественном в своем спокойствии океане.

А Жан направился к берегу. И чем дольше плыл, тем яснее понимал, что выйти на берег ему, скорее всего, не суждено. Та самая вода, что еще недавно лишь приятно холодила, сейчас высасывала тепло, силы и само желание жить.

Ажан словно вновь попал на тот плац академии Морле, где над ним проводили обряд лишения дворянства. Та же боль и всепоглощающее чувство безнадежности… Тогда спасло чудо – ему удалось создать свое заклятие. Но океан – не человек, на него магия не действует, ему вообще все равно. Так что, конец? Умереть второй раз, больше никогда не увидеть сына?

Сын! Сыну нужен отец! Он не смеет оставить сына без отца, он не смеет сдаваться!

И из последних сил, уже ничего не чувствуя, ничего не соображая, но Жан плыл на этот бесконечно далекий огонек.

Сколько осталось? Миля? Полмили? Ночь и море искажали перспективу, не давая оценить расстояние.

Вдруг рука коснулась дна. Жан встал, сделал шаг и упал, последним отблеском сознания заставив тело падать на спину, чтобы не захлебнуться. Он уже не видел, как к нему бежали товарищи, не чувствовал, как несли на берег. Перед мысленным взором возник знакомый тоннель света… Всё?

Через день в городе был праздник! Власти подарили добрым горожанам развлечение – казни! Правда, не как обычно – в воскресенье, но зато много и на любой вкус.

С раннего утра главная площадь была заполнена народом – все стремились пробраться как можно ближе к эшафоту, чтобы сполна насладиться изысканным зрелищем. Юркие мальчишки продавали зевакам жареные соленые орешки, знатоки обсуждали детали и нюансы предстоящего действа, достоинства и манеру работы городских палачей до тех самых пор, пока, наконец, все участники шоу не заняли свои места.

Тогда осталось лишь слушать, смотреть и оценивать. А после, сидя за бутылочкой-другой вина во всех подробностях вспоминать, обсуждать, смаковать…

Что сказал перед отсечением головы толстый Фонтегю, как долго билась в агонии повешенная племянница булочника Буланжера и как об этом рассказывали те, кто стоял у самого эшафота, некий безвестный ремесленник, которого тащили к колесу, бормотал:

– Голуби, голубки мои родимые, как же вы теперь без меня…

Шевалье де Крепона, Крыса и Жюстин среди казненных не было.

Де Савьер на это зрелище не пошел. Он насмотрелся всяких смертей на войне – легких, как утренний сон, и страшных, хуже ночных кошмаров.