На рассвете один из слуг нашёл тело того самого конюха – он лежал бездыханным на земле в загоне одной из лошадей. Очевидно, лошадь, которую он пытался объездить, сбросила его и наступила копытами.

Я услышал о трагедии, когда был с Аланом в парке.

– Это… странно, – тихо произнёс я, сидя на скамейке и глядя на небо. – Он умер так же, как хотел, чтобы умер я.

Алан медленно кивнул, его взгляд был полон задумчивости.

– Иногда жизнь имеет свои способы восстановить справедливость, Эрвин, – тихо сказал он. – Он хотел причинить тебе боль, а в итоге получил то, что планировал для тебя. Это урок, который все должны запомнить.

Я невольно задумался над словами Алана. События последних дней всколыхнули множество мыслей о справедливости, о людях, о жизни, которую я теперь вынужден был проживать в теле пятилетнего ребёнка.

Во мне теплилась смутная, но твердая мысль:

«Мир вернёт тебе то, что ты посылаешь другим. И никто не избежит расплаты за свои поступки».

– Что же теперь будет, Алан? – спросил я, глядя на преданного слугу. – Как мы будем дальше жить?

Алан серьёзно посмотрел на меня.

– Помни, Эрвин, – сказал он тихо, – иногда те, кто стараются причинить боль другим, сами становятся жертвами своей же злобы. Тот, кто живёт во тьме, рано или поздно будет поглощён ею. Ты не один, Эрвин. Мы справимся с этим. Ты сильнее, чем думаешь, и это имение – не просто место для интриг. Здесь есть и добрые люди, которые готовы сражаться за тебя.

На третий день после смерти конюха в замок приехал герцог. Я стоял у окна своей комнаты и видел, как на длинной подъездной дорожке показалась кавалькада всадников, облачённых в серебристые кирасы с гербом на груди. Герцог сам ехал впереди, стройный и гордый на своём гнедом жеребце. По мере приближения к имению я начал различать его черты.

Герцог Арвид дель Вайсберг был мужчиной лет сорока, с сильными, чёткими чертами лица. Густые тёмные волосы, слегка с проседью, обрамляли его лоб, а проницательные карие глаза смотрели вперёд с ясной решимостью. Впечатляющие плечи и прямая осанка выдавали в герцоге человека, привыкшего командовать. Кожа с заметной бронзовой загорелостью подчёркивала его суровую красоту, а губы, хотя и сжаты в строгую линию, выражали тепло, особенно когда он оборачивался к одному из всадников, смеясь.

Когда герцог поднялся в мою комнату, его глаза загорелись особенным светом, и он улыбнулся, увидев сына, живого и улыбающегося в ответ. Этой тёплой искренней улыбкой он сразу напомнил мне мать, которая была тут же. Рядом с ней герцог казался мягче, спокойнее – как будто в её присутствии спадали броня и строгие принципы, которые он носил с собой повсюду. Войдя в комнату, он сразу подошёл ко мне и, присев на одно колено, оглядел меня одновременно с недоверием и нежностью.