Стелле было запрещено к сестре приближаться. Да и гуляла дочь отдельно, в царском саду, что стеной от гостевого дома отделялся.

Няньки рассказывали, что не видели, как бастардка к царевне подкралась. Говорят, ее белая шуба со снегом сливалась. А опомнились лишь тогда, когда две сестры по земле кататься начали, младшая криком кричала и плевалась кровью. Садовник оглушил падчерицу, только тогда и смогли отцепить. Пришлось потом за старого слугу перед царем заступаться. Негоже, конечно, царевну бить, но она же тварь…

Проклятая она.

Так все говорят. Ведьмовское отродье.

А государь не верил. Серчал, что сестрам видеться не давали. Сейчас думает, что отсюда ревность Тилльки родилась. Мол, благодаря разлуке родными сестры так и не стали.

Сам царь-батюшка был когда-то младшим братом, знает, как одичать можно, когда только одним ребенком восхищаются и в будущие правители прочат. А не случилось. Помер старший от лихорадки, что свирепствовала на южной границе. С инспекциями все разъезжал…

Так и стал младший брат государем, а обиды детские на всю жизнь запомнил, поэтому и жалел сироту.

Не уговорить, не переубедить.

Теперь никуда царь-батюшка не денется. Раз эрийцы отказались от невесты, значит, и другие не придут свататься. Князю Вышегородскому тоже наставление дано, чтобы мальчонку своего подальше от Стеллы держал, иначе также кровью харкать будет.

Как бы не злился, не ослушается князь приказа царицы. Проклятая ведьма никому в семье не нужна.

– С кизилом? – Ирсения опять сморщила лоб. Хоть и любила кислое, но чаевничать в гостевом доме не намерена.

Не затем к падчерице пришла. Кинула на стол грамоту, царем подписанную. Восковая печать, что на шелковой ленте держалась, стукнулась о чашку, заставив девчонку вскрикнуть. Стекло лопнуло, и белую скатерть окрасил красный, словно кровь, цвет. – В другом месте чаю попьешь. Утром чуть свет тебя сани у порога дожидаться станут.

– З-зачем сани? – вроде растерялась, а глаза как у волка внимательные. Мороз по коже от этой ведьмовской дочки.

– Государь велел в монастырь Мятущихся Душ отправить. Там тебя уму-разуму учить будут.

А с меня довольно, – царица повернулась, едва не столкнувшись с замешкавшейся служанкой, что столбом у двери замерла. – Кыш, блаженная.

– А можно мне с ней? – нянька упала на колени, потянув за собой скатерть со стола. Звон бьющейся посуды заставил государыню остановиться.

«И чего творит? Радовалась бы, что отвязалась. И ведь не в деньгах дело. Какие в монастыре деньги?»

– Мне все равно, – произнесла, чуть повернув голову.

– Я же сказала, мне все равно.