– Ваше Величество, не изволите отведать чаю с… – нянька, переминаясь с ноги на ногу, вытаращила глаза, тужась вспомнить название кислой ягоды.

– С кизилом, – подсказала Стелла, тихо злясь на себя, на няньку, да и на царицу. – «Ну вот почему с ней всегда так? И слова не произнесла, а уже обидела».

Стелла не помнила первые годы пребывания в царском дворце, знала лишь по рассказам, что отец принес ее совсем маленькую, от силы трех дней от роду, повинился перед супругой, которая столько лет зачать не могла, а он вон как… мог, значит… не его была вина…

«Может, в этом вся беда? Отсюда ее нелюбовь-ненависть? Я как укор ей.

Как вечное напоминание, что другая женщина понесла, а она, как ни старалась, пустой оказалась. Горевала, должно быть…»

Горевала. Конечно, горевала. После «подарка» мужа царица с удвоенной энергией взялась разъезжать по целебным водам, по монастырям всяким, где иконы чудотворные слезами точились, по пещерам южным, где смрадные грязи от женской болезни лечили. Лечили, лечили, да не вылечили.

Всякий раз с надеждой ждала Ирсения, что не придут кровавые дни, завяжется в пустом брюхе жизнь.

А тут… Девчонка чужая, совсем непохожая ни на нее, ни на мужа седовласого, подрастала. Царевной звалась, хотя крови в ней царской была лишь половина. А вторая … вторая ведьме принадлежала. Пусть говорили, что знахаркой та являлась, целительницей…

Мужа, вон, своего не завела, чужим попользовалась. Целительница. Пока он, раненный, в бреду лежал, телом своим согревала. Согрела…

Была Ирсения у нее в лесной сторожке. Ревность погнала посмотреть, чем соперница царя взять смогла. Видела травы, развешенные по стенам, пузырьки с настойками, цветными боками на полках отсвечивающие, да простыни с багровыми пятнами, что в угол кто-то бросил.

Саму-то роженицу у ближайшего монастыря похоронили. Говорят, кровью после родов изошлась…

А ей не жалко. Пусть бы и дочь свою с собой унесла.

Ведь знала, знала царица, что сама виновата! Первого ребеночка вытравила, как только поняла, что царь не просто так к воеводе в дом ходить повадился. Князю Вышегородскому сказала, что ошиблась, нет никакой беременности, а сама к ведьме пошла. Такой же целительнице…

Потом брата к ней послала, чтобы придушил.

Негоже кому-то знать, что будущая царица тяжелая от полюбовника была. А пустоту свою многолетнюю ведьмовским проклятием посчитала. Пока не произошло чудо. Да, чудо…

Уж и не чаяла, что жизнь в ней забьется.

Теперь и не понять, что помогло: собранные в пузырек иконные слезы, настойки на редких травах или те самые грязи, но свершилось. Свершилось.

Она даже помнила день и час.

– Матушка! Вы вернулись!

– Какая я тебе матушка? – ткнула пальцем в лоб подбежавшей падчерице. – Ты отцов грех.