Первый день, когда его кормили и поили до отвала, ему все казалось хорошо. Но вчера пришел Шарифов и сказал, что питие пока отменяется, поскольку он должен быть выглаженным, вычищенным и трезвым. Ибо предстоит серьезный разговор с большим человеком.

– Надоели вы мне за два дня хуже горькой редьки, – сказал ему Кохман. – На хрен я с тобой связался?

– Где они, эти деньги?

– Переведу на любой счет, который укажешь.

– Где он, мой швейцарский счет?

– Откроем. Но сначала работа.

– Работа, – поморщился Кохман.

– И глупостей не делай.

– Какие уж тут глупости?

Держали Кохмана на последнем этаже панельной пятиэтажки.

Из окна открывался вид на унылые хрущобы, тянувшиеся к горизонту, на коптящие заводские трубы. Внизу стоял пивной ларек, у которого толпились в этот ранний час окрестные забулдыжники. Затворник с тоской глядел на очередь.

– Что, завидно? – спросил его Мусса – кавказец из охраны. Кохмана охраняли два человека – безоружные, но таким оружие и не особенно нужно. Они самим своим видом и массой подавляли желание не то что сделать глупость, а и подумать о ней.

– Завидно, – вызывающе воскликнул затворник.

 – Второй день горло сухое.

– Ничего. Хозяин придет. Скажет, что с тобой делать.

– А что со мной делать?

– Что скажет – то и сделаем, – зевнул Мусса и отправился в прихожую.

На двери замок – не откроешь. На окне решетки – не сбежишь. Остается только сидеть и ждать этого самого хозяина.

Хозяин появился к вечеру. На Кохмана он не произвел никакого впечатления – обычный азербайджанец, в возрасте, с усами, щетина на щеках, и улыбается все. Таких на любом рынке по трое на метр прилавка.

Но, видя, как шестерят и заискивают перед ним окружающие, становилось ясно: он действительно хозяин.

Поэтому Кохман отогнал подальше злобу и раздражение от недопития и тоже стал широко улыбаться в ответ.

Амаров расположился в кресле напротив Кохмана, покачал головой:

– Сразу видно ученого человека. Не поверишь, по глазам вижу. Глаза у тебя умные, сынок.

– Ну… – пожал плечами Кохман.

– Говорят, ты ученый.

– Ая-яй. Всегда мечтал, чтобы кто-то из детей профессором стал. Чтобы тайны у природы выведывал. Это интересно. Похвально.

– Только не платят ни шиша.

– Ах, эти деньги. Не в них счастье… И что, можешь там мешать всякие вещества-мещества? Золото-молото делать?

– Я не алхимик, а химик.

– Плохо я в школе учился. Все забыл. Давно это было. Чем в лаборатории-то занимался?

– Тема на грани фармакологии и химии. Создавали новые вещества, воздействующие на нервную систему человека.

– Регуляторные пептиды? Колдовали над адренокортикотропными гормонами? – вдруг выдал Амаров.

Кохман изумленно посмотрел на него и произнес:

– Не совсем. Над пептидами работала четвертая группа профессора Голдина.