Неужто так расчувствовался от дарственной надписи? Пока гость рдел и отнекивался от чересчур лестных характеристик, она извинилась и пошла в кухню, сославшись на дела.

Большаков снова разлил водку по рюмкам.

— Знаешь, за что я хочу выпить?

— Я бы выпил за хозяйку, — быстро вставил Пашков, уходя от опасной темы, приближение которой он почувствовал.

— Это еще успеем. За дружбу! Вот так! — со значением — заключил Большаков, чокнулся и залпом выпил. — Пойдем на улицу. Покурим, охолодимся.

Отказываться было неловко. Тем более что Пашков понял — от разговора не уйти.

Так уж лучше сейчас, а не часом позже, когда выпитое и съеденное заставит потерять часть контроля над собой.

Накинув куртки, они вышли на крыльцо и закурили, между затяжками с удовольствием вдыхая холодный загородный воздух, замешенный на запахах хвои и снежной свежести.

— Виталий… Скажи мне честно: это ты? — наконец спросил Большаков.

— А-а, — как будто сообразив, о чем идет речь, протянул тот, поправляя очки и щурясь на опускающееся к горизонту зимнее солнце. Вид у него при этом был простоватый и по-интеллигентски беспомощный. — Да ты сам подумай… Просто увидел заметку и решил тебе показать.

— Не крути. Не ври мне, а? — почти просяще проговорил Большаков.

— Ну ладно, допустим, что это так. Отчасти. Что это дает?

— Это много чего дает, — разом воодушевился хозяин. — Во-первых, я тебе благодарен. Очень благодарен. Правда. Во-вторых…

— Достаточно и «во-первых», — несколько грубовато прервал гость, щелчком отправляя окурок в стоявшую у крыльца урну, сделанную в форме вазы. — А во-вторых, говорить об этом никому не надо. Совсем никому. — Эти слова прозвучали как угроза.

Пашков понял это. — Из одной догадки рождается слух, из слуха сплетня, из сплетни мнение, а там — и до репутации рукой подать. Зачем это нам надо?

— Не надо, Виталий. Мне догадок не надо. Я хочу точно знать.

— Чтобы знать, за кого свечку ставить. Ты знаешь — я человек неверующий. То есть не церковный. Но за человека, который отомстил за моего брата, свечку поставлю.

— Ну… Насколько я понимаю, — осторожно начал Пашков, — то, что произошло, вряд ли под силу одному человеку.

— Может быть, — упрямо мотнул головой Большаков. — Но исполнители — это одно.

Голова — совсем другое. Кстати, я готов хорошо отблагодарить всех. Я человек не бедный. Кстати, ты меня извини за подачки. Я, честно говоря, и подумать не мог…

— За что ты извиняешься? Все в порядке. Ты от чистого сердца помог бедному писателю и даже обставил все так, что мне не нужно было унижаться. Так что наоборот. Это я должен благодарить.

— Скажи, сколько я должен. Это, как я понимаю, потребовало немалых трудов. И затрат тоже.

Пашков повернулся и в упор посмотрел на Большакова.