Он так и не заметил полных ужаса глаз следопыта, смотревших на него из зарослей гревии. Бамбал до последнего следил за альмсиви, до тех пор, пока тот не вернулся в палатку, где спали белые воины. Он до конца выполнил то, что должен был, проявив небывалое мужество и стойкость духа. В тот момент, когда от прикосновения рук альмсиви в прах рассыпался могущественный охранный амулет, следопыт чуть не выдал себя, и лишь заткнув рот кулаком и до крови искусав кожу на костяшках смог удержаться от крика. Он понял, насколько был беззащитен в продолжение всего разговора с захваченным злым духом человеком.

Он-то рискнул приблизиться к тому, кого подозревал Мбонга, лишь потому, что верил в силу заговоренного знаменитым колдуном своего племени амулета, как раз и защищающего от тех, внутри кого, пожирая их души, свил гнездо злобный дух Кортек, тот которому покланялись людоеды кигани. Однако амулет, вместо того, чтобы парализовать Кортека, бессильно раскололся на части, едва альмсиви коснулся его. Как такое могло произойти? Неужели Кортек стал сильнее с тех пор, как последний раз находил себе физическое тело. Об этом страшно было даже подумать, но другого объяснения, случившемуся на глазах бамбала, быть не могло.

Кигани съедали тела своих врагов, потому что сами имели тела. Кортек был бесплотен, и потому питался бесплотными душами тех людей, в глаза которых сумел войти, пожирая их внутреннюю сущность, подчиняя себе пустую телесную оболочку, творя с ее помощью такие жуткие преступления, от которых кровь стыла в жилах. Когда тело изнашивалось и не могло больше служить ему вместилищем, Кортек покидал его, возвращаясь обратно в плоть своих идолов, чтобы потом найти нового исполнителя для злодейств.

Покинутый альмсиви умирал в страшных мучениях, потому что тело не может жить без души. Даже у тупых зомби, что делают себе для услужения колдуны, вместо души есть специальный амулет. У альмсиви же не оставалось ничего. Сейчас все было ясно, все самые черные опасения Мбонги полностью подтвердились, белый воин превратился в альмсиви, и с этим уже ничего не поделаешь. Даже семь дней ждать не пришлось, Кортек проявил себя сразу. Больше следить незачем.

Утром, вымотанный полубессонной ночью, Максим проснулся поздно. В палатке уже никого не было, а через небрежно откинутою полу, обычно закрывавшую вход в тесный укрытый брезентом мирок заглядывало солнечное погодистое утро. Чувствуя себя неимоверно уставшим и разбитым, Максим нехотя поднялся с койки и вышел наружу. Лагерь жил своей обычной жизнью, аппетитно пахло готовящимся на костре кофе, сновали туда-сюда чернокожие рабочие, лениво перекликались стоящие на вышках часовые.