И твою компактную штуку в потайном кармашке на юбке я давно заприметил… К сожалению, не уберег архивы, такого буйства твоей фантазии я не предвидел…

Она стояла перед ним, опустив голову, кусала губы. Ее победа действительно становилась какой-то сомнительной.

— И что теперь, Макаров? Убьешь меня одним ударом? Потащишь в свою контрразведку, будешь пытать?

— Если по справедливости, за которую ты ратуешь, то надо, — кивнул Алексей. — Ты хотела меня убить. Но не хочу с тобой связываться. Уходи!

— В каком смысле? — не поняла девушка.

— На все четыре. — Он сделал широкий жест. — Возвращайся в свой отряд, доложи о выполнении задания.

— Ты что, серьезно? — Она не поверила, даже испугалась.

— У тебя есть минута, потом передумаю.

— Подожди… И я тебя уже никогда не увижу?

— Нет.

— Почему?

— Пока не знаю, но что-нибудь придумаю. И постарайся не попадаться на глаза нашей армии, органам НКВД, госбезопасности и лично мне. Это я только сегодня такой добрый.

Она нерешительно подошла, подняла глаза, в которых металась растерянность.

— Позволь хоть поцеловать тебя на прощание, Макаров…

— Издеваешься? — вспылил Алексей. — А ну, проваливай!

В ее глазах стояли слезы, она уходила, постоянно оглядываясь. А когда дошла до поворота, глаза ее вдруг злобно заблестели.

— Какой же ты дурак, Макаров… — плевалась она обидными словами. — Думаешь, ты положительный герой? Да никакой ты не герой! Как я ненавижу это ваше коммунистическое мракобесие! Вас все равно когда-нибудь сметут — через двадцать, тридцать, пятьдесят лет! Рухнет ваш лживый диктаторский строй! Противно человеческой природе то, что вы пытаетесь делать… И ты, Макаров, это когда-нибудь поймешь, да будет поздно!

— Знаешь, девонька, сейчас я сниму свой широкий немецкий ремень, догоню тебя и высеку так, что будешь до конца дней за задницу хвататься! — рассвирепел он и сделал такое лицо, что Эмма мгновенно исчезла с глаз.

Но отнюдь не из души. Что-то подсказывало, что с этим образом в голове он еще намучается…

Разгорался новый сентябрьский день. Алексей выбрался из котлована, двинулся по дороге. Вызывающий немецкий китель сменил свитер — мало ли что. Ноги подгибались, но он был решительно настроен проделать долгий путь. Он шел по пустой дороге и стрельбы в городе практически не слышал, канонада сместилась на запад. Под мостом обнаружил ручеек, начал стаскивать с себя опостылевшую одежду, выделил десять минут на наслаждение.

К южным окраинам Калачана вышел уже совсем другой человек — обновленный, посвежевший. На улице Рассветной было шаром покати. Ветер носил обрывки мусора. Люди робко выглядывали из домов, но на большую дорогу пока не выходили. Народ уже привык, что власть в городе может меняться чуть не каждую минуту.