Как самое сокровенное признание перед самой собой…

Белоснежные локоны, спускающиеся на плечи, простое хлопковое платье с низким вырезом, и мне вдруг хочется провести между ее лопаток… Подхожу еле слышно, а она настолько с музыкой этой слилась, что не видит и не слышит ничего вокруг. Пока не встал за спиной и не склонился над ней, со словами "не останавливайся, играй"… И она продолжает говорить со мной звуками… которые звучат откровеннее любых слов. Чувствует мое дыхание, и вдруг жалостливые ноты сменяются нервозными аккордами. А я каждую перемену ее настроения на уровне инстинктов чую… Ее призыв, просьбу и желание. Но продолжает, не останавливаясь, импровизируя, завораживая, продлевая этот интимный монолог…

Вздрогнула от прикосновения к телу прохладного скрипичного ключика из платины, усыпанного сверкающими бриллиантами. Лучшего момента подарить ей этот подарок не найти. Я присмотрел его в одной из ювелирных лавок возле Дома музыки в Вене. Пока Лекса бродила по этажам дворца Эрцгерцога Карла, я отлучился на несколько минут, чтобы его купить. Притронулась к нему сейчас тонкими длинными пальцами, и, мечтательно улыбаясь, сказала:

— Раньше я думала, что любить музыку сильнее уже невозможно… Но как же я ошибалась. Теперь в каждой ноте, которую я играю или пою, есть ты…

Он не отпускал меня от себя ни на секунду. Мне иногда казалось, что это все какой-то сон, и он вот-вот закончится или станет кошмаром. Человеку всегда трудно поверить в счастье. И мне было трудно. Особенно когда мы возвращались обратно, из нереальности в реальность. Из беззаботности в мир огромных проблем, и я знала, что они будут. Их будет так много, что мы в них потонем.

Да, за эти несколько недель появилось очень хрупкое и стеклянное "мы". Я сама боялась произносить это вслух, словно скажу — и пойдут трещины. У меня еще не было ничего такого, что казалось бы мне настолько необходимым, как воздух. Я вдруг осознала, что ненастоящей была моя жизнь, а не жизнь Андрея. Это я жила по каким-то правилам, законам и порядкам, расписанным моим отцом и семьей. Там не было места человеческому счастью, искреннему смеху, радужным тонам. Все носили маски, а под ними прятали звериный оскал. С Андреем у меня возник обратный эффект, когда сама маска оказалась оскалом, а под ней пряталось мое настоящее счастье. Нужно было только протянуть руку и сдернуть ее. А потом снова сомнения и страхи. Так ведь не может быть на самом деле. Мне слишком хорошо, и никакого "мы" не существует, даже если я не произнесу это вслух.

Но Андрей произносил, он давал мне какую-то каменную уверенность в том, что мне нечего бояться. А я все равно боялась. Потому что знала своего отца. А еще знала, что — будет, если я останусь с Андреем — война.