Что там про тихий омут говорят, наивные? Это они Андрея Воронова не знают…

— Макс, бл***. Хватит трепаться…

— Мда… — он все не унимался. Расселся в кресле опять, ноги на стол закинув. — Не, она мне еще тогда понравилась, когда особняк твой подожгла. Заноза в твою аристократическую задницу…

— Да иди ты к черту… Давай лучше к делу. Что по Ахмеду?

— Неужели? Ты наконец-то о тесте своем вспомнил…

И смеется дальше. Смешно ему, бл***. Увидел мой вигляд свирепый и, руки ладонями вперед протянул, предостерегающий жест сделал.

— Ну все, все… спокойно. Ахмед визжит, как резаный. Телефоны разрывает, слюна изо рта летит… Орет, что кинули мы его. Притих вначале на какое-то время, а вот вчера опять двоих наших подстрелили. И…

— Да… не хотел говорить… Но шакалы ублюдка этого каким-то образом в дом отцовский проникли. Взрывчатку подложили, рвануло нехило. Хорошо, что Афгана внутри в это время не было — он у отца на кладбище был. Так что, считай, Сава ему с того света жизнь спас.

Вот тварь. Ему этот дом и даром не нужен, нет там ничего ценного, просто плюнуть в лицо захотел, показать, что в затылок нам дышит.

— Терпение у него на исходе, одним словом. Нужно, Граф, разгребать всю эту хрень.

— Я знаю. Разгребем. Встречу назначим. Дня через два.

— Макс, ну нас-то учить не надо, как мразей на место ставить. Не впервой же… Есть у меня план. Изгоя еще вызвать надо. Я все продумал.

— Вызовем… не впервой, ты прав. Только в любом случае должен быть план "Б". Он у тебя есть?

— Хороший Ахмед — мертвый Ахмед…

Макс присвистнул, и, глядя мне прямо в глаза, ответил:

— Лучший план из всех, что я слышал… Давно пора.

Проводил Макса до машины и дождался, когда за ворота выедет. Мы обсудили все детали, и сегодня я назначу встречу Ахмеду. У нас осталось два дня. Два дня мнимого спокойствия до момента, когда начнется мясорубка. Момента, когда вся наша схема должна сработать четко и без заминки. Непредсказуемость — то, что выбьет ублюдка из седла. А пока… пока нужно дать ему иллюзию того, что все идет по плану.

Как только порог дома перешагнул, знакомая дрожь по телу пробежала. Потому что я услышал мелодию… ту самую, которую играла там, в Вене. Те же звуки, аккорды, переливы, только звучала в этот раз по-иному. В ней — тихая грусть вперемешку с волнительным ожиданием. Ноты тревожности, переходящие в трепетную душевность. Поднимаюсь по ступенькам, и музыка звучит все громче… а мне опять хочется стоять в стороне и наблюдать за ней. Не сметь прерывать эту интимность, которую только на каком-то самом тонком уровне можно ощутить. Эта мелодия… она звучала как исповедь.