Вот и повадились, чуть праздник какой или царевнины именины, Дмитрия с дарами в Новодевичий отправлять. Ничего там особенного он не видал, никаких речей с царевной не вёл (да и какой ей интерес с мальчишкой лясы точить?), а только после летней смуты всех, кто у Соньки хоть раз побывал, стали в Преображенский приказ забирать.

Ждал своего череда и Дмитрий. Все Измайловские в последние дни сторонились молодого чашника, как чумного. Ведь летом что вышло?

Царь за границу, с Великим посольством укатил. Ну и известно: кот из дому — мыши в пляс.

Забунтовали стрельцы, которым надоело служить на западных рубежах, вдали от московских домов, от грудастых стрельчих.

Смута получилась бестолковая, как на Руси испокон веку бывало. Орать орут, а сами всё наверх глядят, на власть уповают. Пусть войдёт в беды, пусть накажет виновных начальников, а нас, сирых, пожалеет да одарит. Ибо с молоком всосано: власть — она отеческая, от Бога. Родитель, он ведь тоже, бывает, и самодурствует, и до белой горячки упивается, а всё ж таки отец есть отец. Зла своему дитятке не хочет. Когда хворостиной посечет, а когда и пожалует.

Им бы, дуракам, сразу всей силой на беззащитную Москву идти.

А они сначала жалобщиков прислали. Потом, когда жалобщики от бояр еле живы вырвались, стрельцы поднялись четырьмя полками, пошли. Не торопясь — с молебнами, обозно, с кашеварными котлами.

Ну, власть их на реке Истре и встретила. Не хворостиной — свинцовой картечью. Кого не побили на смерть, взяли в дознание. Пытал их царёв наместник князь Ромодановский, жёг огнем. Десять дюжин казнил, две тыщи по тюрьмам рассовал. Казалось бы, куда как строго.

Но прискакал из Европы царь. На себя не похож: в немецком платье, на боку шпага; сам тощий, чёрный, рот от кровожадия весь так и прыгает.

Велел следствие сызнова начинать. Не может того быть, чтобы стрельцы не были с Сонькой в сговоре!

Уцелевших стрельцов в застенки поволокли, да с родней, да с друзьями-знакомыми. Софьину челядь — старух, баб, девок — давай жечь да сечь: кто бывал у царевны, да когда, да от кого.

На прошлой неделе в Москве начались великие казни. В первый же день двести человек на плахе или в петле сгинули. Эти-то отмучились. А многие сотни пока что в пытошной орали и плакали, казнённым завидовали.

Умный человек на месте Никитина давно сбежал бы. Некоторые уже потихоньку съехали — кто к себе в вотчину, кто еще подальше. Но Митьша не желал сбегать, по-песьи поджав хвост. Он знал, что ни в чём перед царем не виноват и совестью чист, а на всё прочее, как говаривал отец, воля Божья.

Страшно, конечно, было, особенно по ночам. Засыпал только под утро. Днём всё стоял у окна, щипал завитки бороды (она росла на диво) и глядел на поля, на лес, на улетающих птиц. Слушал, как красиво поёт осень свою поминальную песню.