Октябрь двести седьмого года на Москве и в её окрестностях был до того злат и красен, что даже далёкий от праздной созерцательности человек, бывало, застынет на месте, разинув рот на алые клёны, парчовые ясени, бронзовые дубы, да перекрестится: ишь, сколько лепоты у Господа! С научной точки зрения столь яркое многоцветье, вероятно, следовало объяснить резким похолоданием после затяжного, необычайно тёплого бабьего лета, однако многие уже явственно предчувствовали конец старых времён, и таким людям эта золототканая осень казалась торжественной панихидой по уходящей жизни.

К числу сих уныловоздыхающих принадлежал и чашник Измайловского двора Дмитрий Никитин. Не оттого что был очень уж прозорлив или склонен к гисторическим философствованиям (годы у дворянина для этого были зелены), а по вполне определённым причинам, о которых ещё будет сказано. Высокое звание чашничего в прежние времена давалось мужам зрелым и заслуженным, ибо виночерпенный при государях обычай — дело тонкое и высокопочётное. Но то в прежние. И при настоящих государях. Никитин же служил при дворе смешном, весьма малого, можно сказать, вовсе никакого значения.

Потому звучная должность досталась ему легко. Как только пух-перья на щеках стали хоть немного похожи на бороду (чашнику без бороды совсем невозможно), царица Прасковья Федоровна, при чьей особе Дмитрий ныне состоял, велела ему зваться по-новому и ведать питьевой подачей. Других, кто бы рвался к этой чести, в Измайловском дворце всё равно не было. Здесь не то что виночерпий или простой стольник, даже сам боярин-дворецкий почитался за птицу невысокого полёта.

Ох, плохо девять лет назад распорядился мудрым советом, полученным от своего друга-священника, Ларион Михайлович, Митьшин отец.

Приехали Никитины в Преображенское вовремя, когда ещё все туда не ринулись. И к дьяку нужному попали, и поминок тот взял, и доволен был. Предложил за такое хорошее подношение на выбор равноценные должности: либо мальчишкой-барабанщиком в первую роту первого баталиона потешного Преображенского полка, либо комнатным дворянином при особе царя Иоанна Алексеевича. Раньше, всего неделю или две назад, как было? Большой придворный чин при Петре стоил, как средний при Иване или мелкий при царевне-правительнице.

Ныне у государей положение поменялось, а службу при дворе Софьи дьяк вовсе не предлагал, потому что был честным человеком, не хотел брать грех на душу.

Отца Викентия рядом не было, и совершил Ларион Михайлович тяжкую ошибку. Как оно там промеж братьями-царями ни будь, а всё ж статошное ли дело, чтоб комнатный дворянин был хуже барабанщика? Да и вместно ли наследнику рода Никитиных по свиной коже деревяшками стучать?

Потом, сколько Ларион ни каялся, изменить что-либо было уже поздно.