Поодаль, скособочившись на обочине и наполовину съехав в канаву, еще один возок, каких в Аникееве не видывали: будто малый дом на колесах, да с дверью, да с настоящими стеклянными оконцами. Красоты несказанной! Узорные перильца, спереди и сзади резные скамеечки. Коней аж четверо, и сбруя на них — стоило зарнице полыхнуть — тоже вся искорками заиграла.

— Это колымага боярская, — тихо сказал Митьша. — Я такие в Москве видал, когда с тятей на Пасху ездил. Тыщу рублей стоит. Вишь, колесо соскочило.

У охромевшей колымаги возились двое: высокий мужчина в польском кафтане, с саблей на боку, и мальчонка, судя по росту, примерно того же возраста, что приятели. Был он хоть и вдвое меньше мужчины, однако куда ловчей и ухватистей. И слева подскочит, и справа, и даже ось плечом подопрет. Только не получалось у них вдвоем. Рук мало, а колымага тяжелая.

— Пойдем, подсобим? — предложил Митька.

— Не гони. Выждем. Кричал-то кто?

Словно в ответ из возка донесся писк — не бабий, младенческий. Мужчина страшным голосом рыкнул:

— Заткни чертовой выблядке пасть!

Оттуда же, из колымаги, женский голос запричитал что-то жалобное, но ударил раскат грома, заглушил слова.

Злыдень яростно пнул подножку кареты. Не получалось у него колесо насадить, вот и бесился.

— Будешь перечить, обеих закопаю! Прямо в лесу! Мне терять нечего, сама знаешь!

А дальше залаялся нехорошо, матерно. В колымаге плакали и пищали.

— Да тут злое дело! — обернулся к приятелям Митька. — Разбойники боярыню с дитём похитили! Спасать надо!

— Поди спаси-ка, у него сабля на боку. А за поясом, вишь, пистоль торчит. Как стрелит тебе в брюхо, будешь знать.

Разбойник теперь заругался на своего мальчишку: нет, мол, от него проку, до утра что ли здесь торчать, и время-де золотое уходит, и еще всякое-разное.

Парнишка что-то тихо ответил, показав на колымагу. Видно, дельное, потому что главный злодей кивнул.

— Эй, вылезай, корова жирномясая! В тебе четыре пуда весу!

Распахнул дверцу, грубо выдернул из кареты под дождь дородную, нарядно одетую женщину. Она не удержалась на ногах, упала в лужу, взвыла. Мужчина вытащил деревянный короб с ручкой. — И люльку на! Тож тяжесть.

Вдвоем с мальчишкой они снова навалились, и опять не сдюжили.

— Рычаг надо, — сказал малец скрипучим, будто простуженным голосишкой. — Дубок молодой срубить. Дай саблю, Боярин. Пойду поищу.

Друзья переглянулись. «Боярин»? Ну кличка у татя!

— Сам срублю. Ты клушу эту стереги. Посади в телегу, прикрой рогожей.

Сам ушел в лес, а его прислужник подвел хнычущую женщину к целой повозке, помог сесть. Вернулся за люлькой, отнес туда же. Сам встал рядом.

— Вот теперь пора, — сказал Илья. — Пока тот чёрт не вернулся.

Митька так с места и сорвался, ему давно уж не терпелось страдалицу спасать.