Одна размалевана, точно пряник, другая затянута цветным шелком, третья — вся в зеркалах. И повсюду картины, вазы, статуи…

Тарас никогда не видел подобной роскоши. Насчитав в доме двадцать комнат, он подумал: «Черт знает что. Зачем столько помещений для одной семьи? Можно годами жить рядом и ни разу не встретиться. А бедняки ютятся в клоповниках да вкалывают с утра до ночи».

Рядом с мрамором, позолотой и хрусталем забавно выглядели предметы нехитрого армейского быта: табуретки, канцелярские шкафы, грубо сколоченные столы со старенькими ундервудами. Люди работали, не обращая внимания на гобелены и расписанные фресками стены так же, как и на Тараса, слонявшегося бесцельно по особняку. Никому до него не было дела. Лишь в секретной части пожилой старшина с обвислыми, как у запорожца, усами, безбожно коверкая немецкие слова, спросил:

— Ты чей будешь? Что тут забыл?

Услышав в ответ родную русскую речь, усач обрадованно всплеснул руками:

— Свой, значит, братик-солдатик? А я невесть что подумал. Немцы-то обычно к коменданту или к его помощнику ходят, а сюда ни-ни. Не положено. Куришь? Хотя что это я. Тебе сколько годков будет? Пятнадцать? Как и моему младшенькому. Слава богу, война позади. Какая вам жизнь уготована светлая. Радуйся, сынок. И куревом не вздумай баловаться…

Тарас продолжал бродить по дому, развлекаясь чтением развешенных на дверях табличек. «Продотдел», «Строевая часть», «Сектор учебы репатриированных», «Отдел по связям с местным населением»… Черт побери это население. Из-за недобитых фашистов они с Саней вон насколько задержались с отъездом в Россию.

Фокин с Зарубиным вернулись в комендатуру лишь к вечеру и сразу прошли в комнату, временно превращенную в гостиницу.

— Тебя покормили? — спросил капитан. — Я совсем о тебе забыл, закрутился.

— Замечательно покормили, без форели.

— Здорово я тебя замордовал царской рыбкой, — расхохотался Фокин. Он плюхнулся в мягкое кресло и сладко потянулся. — Устал зверски, вздремнуть бы минут шестьсот…

— Ты, я вижу, настроен безмятежно, — усмехнулся Зарубин. — Уверен в успехе?

— На девяносто девять процентов.

— На сто имеет смелость рассчитывать папа римский. И то потому, что числит себя непогрешимым.

— Значит, один процент оставил на неудачу? — Зарубин закурил. Он был не так спокоен, как Фокин. Майор и внешне подтянулся. Даже чуб заправил под фуражку. И говорил громко, отрывисто, точно подавал команды: — На ошибку мы не имеем права, капитан.

Фокин передернул плечами:

— Кажется, все предусмотрели, подготовили. Сегодня ночью будем ждать гостей.

— Думаешь, сам Майер пожалует?

— Безусловно. Явится собственной персоной. Ведь только он точно знает, где спрятан клад.

— Клад? — переспросил Тарас.

— Назовем так условно, — улыбнулся Фокин.