А я не позволял никому так со мной поступать.

— Захар… Я… — она не плачет, но голос дрожит и срывается. Словно сказать не может. Подхожу к девочке, снимаю пальто и накидываю ей на плечи. В камере, возможно, холодно, и отходняк после шока дает о себе знать. — Захар… — вновь повторяет мое имя, смотря на меня затравленным взглядом.

— Иди сюда, — беру ее за руку и тяну на диван. Девочка хочет сесть рядом, но я не позволяю. Усаживаю себе на колени, лицом к лицу, вынуждая меня оседлать. Прижимаю ее ножки к моим бедрам, вжимаю в себя и кутаю в пальто. Вот так теплее. Она жмется ко мне, цепляясь руками за рубашку, но Элю все равно трясет.

— Посмотри на меня! — обхватываю ее лицо, вынуждая смотреть мне в глаза. Моргает, смотрит, но, кажется, ничего не видит за пеленой ужаса в глазах. И мне хочется разнести все и всех к чертовой матери, чтобы не видеть этот ужас в ее красивых небесных глазах. — Все будет хорошо. Я вытащу тебя отсюда уже завтра. Слышишь? — А она зажмуривается и мотает головой.

— Нет, я человека убила. Понимаешь? — словно хочет убедить в этом не меня, а себя.

— Никого ты не убила. Пострадавший в травматологии с переломами.

— Они… они… — не может сказать из-за рвущейся истерики. — Сказали, что я … — зажимает рот рукой. Слезы градом. И каждая ее слезинка прожигает мне душу в груди. — Убила… — все, истерика вырвалась. Плачет, задыхаясь. Рыдает, закрывая лицо руками, содрогаясь, чем рвет мне душу. Отсаживаю Элину на диван. Можно, конечно, отрезвить ее пощёчиной. Но я не хочу причинять девочке ещё больше боли. Беру кружку с подоконника и наливаю простой воды из бутылки. Подхожу, сажусь на корточки перед девочкой.

— Элина! — громко, с нажимом произношу я, чтобы она меня услышала.

— Я не хочу… — воет в ладони.

— А я не спрашивал, чего ты хочешь, а чего нет! Я сказал выпить воды! — включаю холодный тон. Здесь уговоры не помогут, здесь нужны четкие приказы, иначе истерика добьёт ее окончательно. И девочка подчиняется, берет стакан и через силу пьет, давясь водой. Закашливается и отдает мне стакан. Но огромные слезы все равно катятся из ее глаз, Элю трясет, словно в лихорадке. И я не нахожу ничего лучшего, как сесть рядом с ней, развернуть к себе, зарыться в волосы, сдавливая их на затылке, и впиться в ее припухшие солёные губы.

Девочка моментально затихает, цепляясь на мои плечи, словно мой поцелуй вызывает ещё больший шок, а потом кусает меня за губу, требуя большего, и я даю. Всасываю ее губы, тоже кусаю, тут же зализывая укус. Проникаю глубже, сплетая наши языки. Целую, целую, бесконечно долго, лишая нас дыхания. То нежно и аккуратно, то грубо и несдержанно, поглощая ее стон.

Прерываю поцелуй и уже просто вожу своими губами по ее пухлым губам. Дышу.