Все на один мотив, порой даже нерифмованные, они не имели ничего общего с поэзией и становились чем дальше, тем сомнительнее, пока Честити не перестала понимать, о чем речь. «Сладкая дырочка» — это вроде было понятно, но при чем тут «лизнуть сахарку»? Не может же это означать, что… нет, никак не может!

А мужская часть компании продолжала свое. Тут было и «взад-вперед, туда-обратно», и загадочный «полный ротик молочка», и беспардонное «пятерых в один присест». Не были упущены ни круглые плечики, ни мощные ягодицы, но венцом всему был, конечно, огромный, как вымя, бюст. Девушка с грустью вспомнила свой, весьма скромный.

Он был не из тех, что «в руках не удержать». «Между ножек лес густой» — этого тоже не было, разве что изящная, воздушная каштановая поросль.

Все это заставляло призадуматься. В свете было принято восхищаться вишнями губ, розами щек и васильками глаз. Выходит, все это только слова, а на деле мужчинам нужно совсем другое? Но тогда что она может предложить? Ни арбузных грудей, ни мощных ягодиц, ни кустов между ног.

Тем временем дело дошло до «чмок-чмок в розовый задок»! Почему розовый? Его что же, сначала высекли? Честити обрадовалась, когда речь зашла о вишневых губках, но и тут было что-то не так, потому что губки оказались «те, что ниже»…

Когда веселая компания достигла места назначения, девушку грубо выволокли из кареты.

Это был Син, вне себя от ярости.

— Ради Бога, простите! — испугалась она. — Если бы я знал…

— Нет, если бы я знал! — прошипел он, приподнимая ее за шиворот к самому лицу. — Вот что, мой юный друг, я подыщу вам укромный уголок и советую, очень советую сидеть там тихо, как мышь! Иначе я распишу вам задницу в розовый цвет!

— Значит, ее все-таки высекли! — вырвалось у девушки.

— Держите рот и уши на запоре! — рявкнул Син и поволок ее внутрь.

Руд-Хаус оказался красивой постройкой времен короля Якова, со свинцовыми переплетами окон и крутыми скатами крыши. Она была создана для мадригалов и сонетов, но внутри царила подлинная вакханалия.

Просторный холл, освещенный только парой чадящих ламп, был полон народу. Кто-то лежал на полу, кто-то блуждал между телами, едва удерживая равновесие. Одни горланили песни под нестройную музыку, другие пытались ее перекричать, и все, вместе взятое, создавало адскую какофонию.

Воздух был густо пропитан чадом, алкогольными парами и смесью женских духов.

Честити вдохнула — и закашлялась, уши у нее заложило от шума, ноги подкосились. Беррисфорд и Грешем с порога нырнули в толпу, Хедерингтон задержался, чтобы сказать пару слов Сину.

— Вот это я называю пирушкой! Грума отправь вниз, на кухню.

— Он мне еще пригодится.

— Вот как? Зрелость приносит новые интересы?

— Просто мундир обошелся мне в целое состояние, не хочу с ходу разделать его под орех.