Тычу большим пальцем себе за спину, намекая на то, что подожду его в коридоре, и пячусь прочь из палаты. Не проходит и пары минут, как ко мне присоединяется зять.

— Вау, кажется, я зря вас дернул. У вас были какие-то планы?

— Неважно, — отмахиваюсь. — Что у вас произошло?

— Катя дала плохую реакцию на препарат. Докапать не смогли. С ней случился… — Олег замолкает, сглатывает с шумом и с остервенением трет лицо. — Как бы это сказать? Небольшой нервный срыв. Да, наверное. Я попытался ей помочь… Ну, когда Катю стало тошнить. А она выгнала меня. Наговорила всякого… Это, конечно, пустяки, я привык. Подумал, что, может, от вас ей будет легче принять помощь. Или от кого-то другого. Медсестра пыталась, но Катя выгнала и ее.

— Ясно. И что говорят врачи?

— Говорят, что внесут изменения в схему. Что еще они могут сказать?

— Ну, до следующего раза еще несколько дней. Катя успокоится. Может, так даже лучше, как думаешь?

— Не знаю. Мне кажется, она совершенно не готова к происходящему.

— Может быть, ей стоит вновь обсудить это с психологом?

— Если так пойдет и дальше, психолог понадобится нам всем.

— Ей приходится гораздо тяжелее, чем нам! — как любая мать, свою дочь я готова отстаивать с пеной у рта. Возможно, мой тон звучит резче, чем Олег того заслуживает. Но что уж теперь? Как вышло. Не извиняться же мне перед ним?

— Пойду к ней, — бормочу я и, с трудом скрывая неловкость, прячусь за дверями палаты. Котька выглядит совершенно измученной. Она осунулась и похудела, хотя мы в самом начале пути. О том, что будет дальше — даже думать страшно. Я старательно отгоняю от себя эти мысли и опускаюсь на стоящий у Котькиной койки стул. Тот скрипит. Моя девочка открывает глаза. Медленно-медленно, будто даже это простое действие для нее слишком.

— Мам? А ты чего здесь… такая красивая?

— Да вот, думаю, дай заеду, посмотрю, как ты?

— Тебе Олег позвонил, да?

— Коть, какая разница?

— Я просила его не звонить!

— А я просила — звонить. Я старше — поэтому он меня слушает. Как ты себя чувствуешь?

— Не очень. — Котька вновь закрывает глаза. — Я… кажется, его обидела. Накричала. Он хотел подержать мне волосы, когда я… А я не смогла. Как он может не понимать, что это унизительно? Я не хочу, чтобы он меня такой видел.

— Но он же хочет тебе помочь! Это нормальное желание для любящего мужчины. Ты не должна его отталкивать, Катя.

— Ты не понимаешь! Никто не понимает, что я чувствую. Вы… все живете. Вам ничего не угрожает. А у меня каждый день борьба. Почему так? Ну, почем-у-у, мама? Кому-то все, а кому-то — ничего? Почему?

Котька воет. А ведь все это мы уже проходили. И отчаяние, и депрессии, и нежелание бороться дальше, которое в Котьке меня пугает больше всего. Её каждый раз приходится настраивать на борьбу.

Веду рукой по темным волосам.