– Нет! – Турецкий вскочил с места и нервно заходил по кабинету, – Тот случай ничего не объясняет, понимаете? Тогда покушение готовилось так, чтобы можно было все свалить на естественные причины: стало плохо с сердцем, внезапный инфаркт, инсульт, удар, – в общем, придумали бы что-нибудь подходящее.

– Ну ты, Саша, все-таки недоучитываешь экспертизу, – вставила Романова.

– Какая экспертиза, Шура! – Турецкий уже почти кричал. – Да если они сумели Президенту вместо лекарства подсунуть какую-то пакость, так уж экспертизу они проведут такую, как им надо. Если решат, что будет лучше всего, если Президент внезапно скончается от острого приступа слоновой болезни или прищемления дверью левого уха, экспертиза и это установит!

– Но… – хотела что-то сказать Романова, однако Турецкий снова перебил ее:

– А теперь они, очень возможно, придумают что-нибудь другое.

Захватят Президента, всем объявят, что он заболел.

– Народ, конечно, опять раскричится, что у него – запой, – мрачно констатировал Дроздов.

– Да, по-моему, ваши ребята делают все, чтобы его опозорить.

– Снизить рейтинг, – с мрачной иронией поправила Турецкого Романова, – Теперь так принято говорить.

Ты отстаешь от жизни.

– Плевать! – крикнул Турецкий.

– Понимаешь, Саша, – Дроздов говорил тихо, и все замолчали, чтобы лучше расслышать его слова, – самое худшее заключается в том, что Президент не верит в эти покушения. Вернее, верит, но… и не верит. Он по-прежнему не допускает мысли, что это дело рук кого-то из наших. Я говорил об этом с Шиловым, и у меня создалось впечатление, что он тоже не вполне мне, поверил. Хотя… на время отстранил Руденко от важных операций.

– Может быть, он проверяет его, – предположил Турецкий.

– Может быть, – ответил Дроздов и продолжал: – Так вот. Сейчас я по возможности пытаюсь отслеживать все передвижения войск спецохраны. Если будет что-то подозрительное, имело бы смысл послать туда двойника – за пятнадцать минут, полчаса. Чтобы сам Президент, а с ним и Шилов наконец убедились, что это не мои иллюзии и не моя идефикс… – голос Вадима дрогнул.

– Возможно, это действенный и остроумный план, – заметил Грязнов, – но я категорически против.

В течение всего разговора Слава Грязнов испытывал острое чувство досады.

Он уже давно ругал себя за то, что вообще согласился впутать дядю в подобное весьма рискованное предприятие, которое в том виде, как его подал Дроздов, выглядело теперь очень опасным. Григорию Ивановичу отводилась крайне неблагодарная роль наживки – быть застреленным или похищенным вместо Президента. И то и другое Славе Грязнову очень не нравилось.

– Хорошо, – Шура снова закурила. – Я Славу понимаю, ребята. Ты, Александр Борисович, подумай.