— Хочешь сказать, что легла сразу же под кого-то как целки лишилась?!

Вздергивает подбородок:

— Я не буду перед тобой оправдываться.

Ухмыляюсь. Такая шипастая и такая желанная. Ослабляю хватку, беру лаской, и моя безгрешная девочка сознается во всех своих грехах.

В глазах цветут слезы, и она прикусывает пухлую губку:

А дальше она удивляет. Несу ее к нашему сыну и сердце у самого в груди оживает, бьется и пульсирует кровью, когда вижу, как она тоненькие пальчики на прозрачную перегородку ставит за которой наш сын борется за свою жизнь и здоровье.

Что-то во мне ломается, бьется в конвульсиях, и я понимаю, что себя на части рубить буду, но никогда не обижу Алину…

Настрадалась.

Хватит. Больше слез знать не будет. Разве что в постели. Когда будет кончать подо мной.

— Как они, доктор? Два месяца прошло.

Смотрю на Рошля, старый друг снимает очки и теребит в руках. Делает паузу, а затем улыбается.

— Все хорошо, прогнозы даже лучше, чем я говорил. Сегодня выпишу своих пациентов.

Стоит Леониду Ивановичу завершить свой краткий монолог, как огромная глыба падает с плеч.

— Благодарю, доктор.

Врач кивает и я встаю.

Свой долг я обязательно выплачу кругленькой суммой благотворительного взноса, который пойдет на помощь и спасение жизней.

Дохожу до дверей, как слышу:

— Береги их, особенно ее…Я многое в жизни видел, но Алина твоя редкий самородок…

Слегка оборачиваюсь на слова врача и едва киваю. Выхожу за дверь и иду по коридору в сторону палаты.

Все последние дни я приходил сюда каждый день, наблюдал иногда со стороны не решаясь тревожить покой матери и ребенка.

Оказывается очень сложно возвращать тех, кто действительно дорог. С моей Вишенкой я понял одно.

Нужно время. Нужно, чтобы малышка привыкла ко мне, к моему присутствию.

Поэтому частенько я заходил пока она спала и просто смотрел на нее, но стоило ей начать просыпаться, как выходил из ее палаты.

Я мог бы задарить ее букетами и бросить к ее ногам богатства всего мира, но ей это не было нужно, если бы было, то она стала бы для меня одной из вереницы расчетливых продажных сук, а вот та, которой действительно хотелось дарить бриллианты — никогда бы от меня их не приняла.

Правду она мне тогда сказала. Любовь не купить, она не продается.

Мне оставалось просто присутствовать в ее жизни. Наблюдать, как моя Алина выздоравливает.

Заходить в ее палату и ловить как она смеется с медсестрой, но стоит мне появиться как замолкает и опускает глаза.

Я проходил и садился в кресло. Изо дня в день. Смотрел на нее, а затем уходил. По началу моя Вишенка косилась на меня, ожидая удара, которого не следовало раз за разом.

Моя умненькая девочка начала понимать, что я не собираюсь отнимать у нее жизнь, ломать и прогибать.

Я не прикасался к ней.