А Ласточка… она у нас вообще трепетная, эта Ласточка. Но если всё закончится хорошо, я ещё посмотрю – если она скажет, что он ей нужен, то и хорошо. А если нет – ну, побить-то всегда можно. Это тот универсальный язык, который здесь понимают абсолютно все.

А ещё одну беседу мы случайно подслушали вместе с Лео. Мы просто сидели, обнявшись, и в эти кусты-то забрались специально, чтоб подальше от всех. Но вот оказалось, что не только нам нужно подальше от всех.

Годфруа говорил тихо и яростно:

- Когда ты сбежишь? И какие ещё напасти навлечёшь на нас?

- Ужели ты думаешь, что я бы не сбежала, если бы мне это было нужно? Все знают, что мы стоим лагерем на единственной удобной дороге на вершину и патрулируем тропки, но друг от друга мы не держим стражу.

Если бы я хотела, я бы облеклась в воздух и ушла, я умею это, хоть и наполовину человек.

- Ты сумеешь уйти в любой момент, так?

- Так. Но я остаюсь с тобой. Именно с тобой. И буду твоим щитом в той битве, которая уже скоро.

- Нет, не знаю. Но я не верю, что Аль-Махран отступится, он не умеет отступаться. И не желает дальше выжидать, он говорил, что и так уже выжидал достаточно, теперь ему нечего терять и не на что надеяться.

Ты вправе не доверять мне, я понимаю. Но у тебя отличные друзья и верные сторонники, они спасли твой дворец и твоих родных. Просто… дозволь мне быть возле тебя, когда начнётся битва, и более я не прошу ничего.

Она отвернулась от него и молчала. Он тоже молчал, долго молчал. Потом взял её за плечи и развернул к себе.

- Почему моя мать пришла к смертному? Почему твой брат не отпускает руку владычицы Кастель-аль-Либра? А сын Аль-Ахалиля – не сводит глаз с арагонской некромантки? А самый старший некромант – каждый вечер с кем-то очень нежно говорит через отполированную пряжку своего ремня? Моя мать не должна была рожать от смертного, ничего хорошего из такого не выходит.

Но – такова, наверное, моя судьба. Понять, что любишь человека, которому причинила зло, который обещался другой, и единственная твоя отрада – встать рядом с ним в последней битве?

- Почему же единственная? – пробормотал Годфруа. – Мы рядом, и мы живы. И пока не случилась та последняя битва… Вдруг мы выживем и потом до смерти будем жалеть о том, чего не сделали или не сказали? Ты задела меня так, как никто.

И красотой, и танцем, и всей собой. Что против тебя кузина Беатрис, которой едва исполнилось пятнадцать лет?

- Но ты обещал, - покачала головой Зубейда.

- Жениться, - кивнул Годфруа. – Но не обещал, что не полюблю никого другого. Я её в глаза не видел, а ты… а твой образ у меня перед глазами с самого первого мгновения, как я увидел тебя. И даже если я сейчас делаю ещё одну ошибку, то я не пожалею. Не ошибается тот, кто ничего не делает. А кто сам любил, никогда меня не осудит.