Но в нем нет ничего плохого по отношению ко мне, теплые пальцы все так же гладят кожу на шее, мне от этого спокойней.

– Молодец, девочка, – хищно улыбается, а потом неожиданно целует, захватывая губы, лаская их языком.

Мое неспокойное сердце вновь прыгает к самому горлу, а там уже рассыпается на мелкие осколки и падает к ногам. Я слабая и безвольная женщина, которая устала бояться, устала все скрывать в себе и жить постоянно в ожидании чего-то страшного.

– Клим… Мне страшно, я…

– Не бойся, ничего не бойся, я с тобой.

Горячее дыхание обжигает кожу, Клим царапает щеку щетиной, шепчет на ухо. Ему мало места в моей узкой ванной – и мне тоже, энергетика и сила мужчины давит.

Вопрос на два миллиона долларов.

Я уже хочу признаться, сказать правду, что сама не знаю, от кого из вас он, но молчу. Реально, не могу пошевелить губами, а в это время телефон Шахова надрывается в кармане пиджака.

– Ответь, вдруг что срочное.

Напряженные секунды, но Клим отвечает.

Слушает долго, прикрывает глаза, запрокидывает голову, тяжело выдыхает, раздувая ноздри. Что-то случилось. Что-то очень нехорошее.

В груди колет. Марк. Что-то с ним. Я чувствую. До боли в костяшках вцепилась в руку Клима, не могу разобрать ни слова, что ему отвечают.

– Скоро буду. Оставайся там.

– Что? Что случилось? Клим! – повышаю голос, дергаю мужчину.

– Оставайся дома, никуда не уходи, никому не открывай, ни с кем не разговаривай. Через час приедет мой человек, хотя, черт, сейчас никому доверять нельзя. Слышишь меня? Оля, посмотри на меня!

Клим трясет за плечи, а мне кажется, земля уходит из-под ног. С Марком что-то случилось, а он не говорит и не скажет. Упрямый черт!

– Никому, я сказал! Даже если приедет родная мать.

– Вот и хорошо. И не плачь, ты сильная девочка.

Эта сильная девочка готова сорваться в истерику, вцепиться клещами в этого мужика и не отпускать его никуда. Слезы текут с новой силой, перед глазами все плывет.

– Я вернусь, я вернусь сам. Никому не открывай!

Выходим в прихожую, Клим, не оборачиваясь, уходит, быстро закрываю дверь на все замки, прислонившись к ней лбом, стою так несколько минут, пытаясь успокоиться.

– Мам? Мам, все хорошо?

– Да, милый, все хорошо, извини, голова болит, – говорю шепотом, быстро вытираю остатки слез, присаживаюсь на пуфик, убирая куртку сына.

– Этот дядя, Клим, он обидел тебя? – Ванька спрашивает тоже шепотом, передразнивая меня.

– Нет, нет, он не обидел, точно не он.

– Он мой папа? – совсем тихо, словно боится задать этот вопрос.

Вопрос на три миллиона гребаных долларов уже от сына.

– Он мой настоящий папа, которого уже давно нет?

Сколько можно врать всем и самой себе?

– Да, милый, это твой папа. Иди ко мне, – прижимаю к себе сына, вдыхая его аромат, пусть он знает, он имеет на это право.

– Да, сказал, что вернется.