Ванька невероятный, независимый, дерзкий, младший сын из профессорской семьи. Но на факультете иностранных языков Чехов был не просто так, и тут даже не блат папы-профессора. Он уникум, талант с пеленок, в десять лет свободно говорил и читал на пяти языках. Свое место он занимает по праву, но не только поэтому ему все прощается и спускается с рук любая выходка, родители тоже имеют вес.

А вот я попала на бюджет исключительно благодаря своему упорству, участию в нескончаемых олимпиадах, у меня медалей и грамот чемодан. Языки мне тоже давались легко, но никто не спешил развивать эту способность в маленькой Оленьке Успенской, мне пророчили жизнь такую же серую, как была у матери и отчима.

– Помнишь, у Мироновой на вечеринке ты была в короткой юбке, такой, как рыбья чешуя?

– Это пайетки, это модно.

– Да, страшно модно.

Ваня улыбается, у него безумно красивая улыбка, за нее все бабы потока порвут меня завтра, потому что этот придурок орал на весь парк у универа, что Успенская его женщина.

Наглый, умный, лучший.

– Так за что, говори?

– У тебя классные титьки и ноги.

– Верно. С тобой не бывает просто.

Улыбка исчезает, сейчас он серьезен, я делаю глубокий вдох, понимая: скажи он сейчас что угодно, я приму все. Пусть это будут титьки, короткая юбка «рыбья чешуя» или розовый лак на ногтях.

– Ты смотрела на меня глазами, полными страха, а сама дрожала от желания.

Как у него так получается: выбить из-под ног землю, а из легких весь воздух?

– Я уже тогда любила тебя, – отвечаю, но не слышу своего голоса,

Я влюбилась в него именно на вечеринке Мироновой, хотя знала и видела Чеха раньше, но даже подумать не могла, что он обратит на меня внимание. Поэтому сильно и не забивала им голову. А потом пропала, лишь стоило ему посмотреть на меня как-то по-особенному.

Чувствую касание губ, чуть уловимый аромат парфюма, смешанный с сигаретным дымом, он целует…

Резко просыпаюсь, дышу, несколько секунд прихожу в себя, соображая, что это был всего лишь сон. Футболка прилипла к телу, сердце отбивает неровный ритм, нужно успокоиться, но не могу. Всхлип вырывается из груди, могу разбудить сына, кричу в подушку, сжимая одеяло до ломоты в суставах.

Он никогда мне не снился.

Бросил. Даже с того света не хочет видеть.

Немного успокаиваюсь, откидываюсь на спину, накрываю ладонью ребра с левой стороны, под грудью. Там татуировка – рваный крест, моя память, мой алтарь любви, которой не стало.

Восемь лет. Его нет восемь лет.

Я старалась забыть. Жила как могла, как умела.

Как-то пыталась дышать, общаться с людьми, не подпускала никого к себе близко, пока не попала в Эмираты, пока не встретила тех двоих. А потом родился Ванька, и я решила, что он послан мне, чтобы жить.

Медленно села, темно, прислушалась, сын сопит на своем детском диване в углу.