«Кажется, скоро родит», – пригляделась Лиля.

– Идем, со мной посидишь, – сказала Эля нежным, звонким, детским голоском. – Чаю хочешь?

– Я, Эля, к Герману…

– Он минут через тридцать будет. Сюда… Садись, – Эля тяжело опустилась в кресло. – Видишь, еле хожу.

– Вижу…

– Третье кесарево придется делать, – страдальчески улыбнулась Эля. – Третье – уже на грани. Четвертого ребенка нельзя мне. Риск большой. Врач советует перевязку делать.

– Раз советует, значит, сделай, – серьезно сказала Лиля. «С чего это она откровенничать вздумала? Не такие уж мы и подружки». Но, судя по всему, Эле было худо – она жаждала излить хоть кому свою душу.

– О Германе беспокоюсь. Если со мной что случится, как он переживет… – пожаловалась Эля.

– Все будет хорошо.

– Мы не собирались третьего заводить. Но так получилось. Не аборт же было делать… И он знает, как я детей люблю. Сказал: рожай. Многие не верят, Лилечка, но Герман – чудесный муж. Самый лучший на свете. – На глазах у Эли выступили слезы. – И он гений… Он самый лучший режиссер в России, я тебя уверяю.

«Гормоны, точно», – подумала Лиля, чувствуя себя неловко.

– Скоро придется мне в больницу идти сдаваться, – продолжила Эля.

 – Герман с детьми, с домработницей – ну, ты ее видела, Нина, хорошая такая тетка, беженка из Казахстана, русская, за детьми будет приглядывать. Но у меня все равно сердце не на месте. У него работа серьезная, не до домашних дел ему…

– Элечка, если что, и я могу быть на подхвате! – не выдержала, поддалась жалости Лиля. – У меня есть время, я с удовольствием.

– Нет-нет, я не могу нагружать людей своими проблемами… – Эля смахнула со щеки слезу. – Но все равно спасибо. Буду иметь в виду.

Звонок в глубине квартиры.

Потом хлопнула входная дверь, через минуту в комнату заглянул Чащин, все в той же бронебойной скрипучей кожанке.

Поскрипывая, подошел к Эле, с нежностью поцеловал жену в щеку.

– Ты как, детка? – едва слышно произнес он.

– Все хорошо, – кротко ответила она. – Вон, с Лилечкой болтаю.

Чащин уставился на Лилю неподвижными, немигающими, круглыми (точно у краба) глазами, несколько секунд сверлил ее взглядом. Затем изрек:

– Явилась, значит. Лили Марлен… Марш ко мне, говорить будем!

Лиле от его голоса стало совсем тоскливо, не по себе.

… В кабинете у Германа Лиля села в кресло, сжалась, приготовившись к скандалу.

Но Чащин начал спокойно, будничным таким голосом:

– Продюсер одобрил все то, что вы с Жекой успели накропать.

– Да?!

– Ты же не думаешь, Селуянова, что я буду тебе врать… Да, одобрил. И мне нравится. Вполне, все живенько так.

– А… а маньяк? Ты думаешь, этот персонаж вписывается в сюжет? – робко спросила Лиля.

– А почему нет? – пожал плечами Чащин. – У вас все с юмором, без чернухи… Как в оперетте. Что, собственно, и требовалось.