Шикарный голос, улыбки тысячи поклонников. Бросив все, никого не спрашивая, собрала вещи, рванула сюда. Из изнеженного ребенка хотела превратиться в лютую бестию. У нее не получилось.

Девчата-соседки звали ее Влюбленной. Тогда еще не знал в кого. Теперь могу сказать с точностью: в саму себя.

Сейчас чувствует, как с потоком крови из нее уходит жизнь, во рту появляется металлический привкус. Успокаиваю, шепчу ей — все будет хорошо, за тобой придут. Горько лыбится, качая головой, дрожащей рукой оглаживает ребристые бока. Знает, что лгу, как распоследняя сволочь.

А еще я слышу многоголосье винтовок, что идут по нашу душу.

Ей все равно.

Залитые красным тонкие пальцы гладят улыбку восьмилетнего мальчишки. В чем он признавался ей своим кривым почерком? Уже и не прочесть.

Словно по традиции ей слали фотографии улыбчивые мальчишки, мечтавшие невесть о чем.

Лишь сейчас, на грани ее смерти, понимаю, что все это преследовало ее там, в мирной жизни. А ей хотелось тишины. Она бежала не от себя, бежала от других. А теперь скучает по каждому из них.

Жалко жизни? Она не отвечает просто потому что не хочет.

На другой фотографии задумчивый бородач. На третьей — разодетый в спецовку толстяк. Девичья улыбка, словно напоследок хочет полюбить каждого из них. Не может, так не работает.

Они придут, шепчу, повторяя в который раз. Не уточняю кто, потому что враги рядом.

Влюбленная шмыгает носом, тяжко выдыхает, запрокидывает голову. Каждый вздох дается ей с огромным трудом. Облизывает сухие губы, чувствуя, как проваливается в сон.

Не спать! Не спать! Щелкаю затвором, заставляя скинуть клочки рваного сновидения. Качает головой, прогоняя мутное наваждение, снова улыбается на этот раз уже мне.

Шепчет, едва разжимая губы, плачет. Хотелось бы мне лить слезы на пару с ней, кричать, чтоб заткнулась, обнять, словно родную дочь.

Прощается, смотрит в сторону, никого не видит, вижу я.

Судьбу солдата, невесту бойца.

Она поднимает меня, словно по наитию. Шатаюсь из стороны в сторону, словно пьяный от будущей свободы. Где-то внутри стучит вопрос: есть ли она, жизнь за пределами ее мягких, женственных рук?

Не стреляю, плююсь огнем. В каждом патроне ярость, злоба, ненависть к тем, кто явился без спроса.

Восемь слез по чужие души.

Первая и вторая клюют бойца в тяжелый щит бронежилета, отскакивают мятыми плошками свинца. Третья скользит в стык, ныряет к мягкой шее. Боец вскрикивает, заваливаясь на бок, роняет штурмовую винтовку.

— Сука! — кричит его собрат, получив четвертую и пятую в ноги, хрустит разбитая коленная чашечка. Холодеющий палец сжимает спусковой крюк, каждый последующий выстрел дается троекратным усилием, чем прежний.

Шестая проходит мимо, заставляет треснуть дверной косяк.