«Онссс ушшшел, но обязательно вернетсссся через несссколько летссс… или десссятков летссс», — туманно объяснила змеептица. И по ее виду было понятно, что сунул его светлость клюв куда не надо совать.

«Ладносс, — огорченно прошипел Люк. — Великий, поссследний вопроссс. Ты не знаешшшь, что сссс моимссс помощником, вашим братом? Он дейссствительно развеялссся навсссегда?»

«Онссс развеялссся, носс оссстался от негоссс легкийссс ветерокссс, который черезссс паруссс тысссячелетийссс наберетссся ссссил и вновь вернетсся к намссс», — ответил дух. И Люк огорченно заклекотал.

«Мне будетсс не хватать его. Он был мудрым сссобессседником».

«Ты всегдассс можешшшь прийтиссс поигратьсс с нами, — предложил дух. — Ессли появятссся вопросссы. Выиграешшшь — ответимссс».

«Зсса плату? — проворчал Люк. — Просссто так нельзсся?»

Дух усмехнулся и направился в небо. И оттуда уже прозвучали его слова:

«Просссто так неинтересссно, змеенышшш. Но мыcc сccc тобойccc точноccc ещшше увидимссся. Помниccc о долгеccc!»

«Тут забудешшь», — почтительно огрызнулся Люк, и сверху раздался смех — как шум ветра. Он ускорился — впереди уже виднелись последние пики Милокардер, а дальше — море и побережье. И Вейн. И мама с сестрой. И Марина. Вот с таким животом.

Осознав, что никакой живот ему сейчас не помешает, Люк ускорился еще. Ибо что может быть лучше, чем вернуться к своей женщине победителем и героем?

Марина, 12.00–13.00 по Инляндии

Когда вдруг наступила тишина, а затем со всех сторон полилось солнечное сияние — я замерла. Свет шел отовсюду, мягкий и теплый. Я тихонько приоткрыла дверь в свою камеру и медленно, купаясь в нем, пошла по коридору. За мной неслышно следовал Осокин и пара гвардейцев.

С меня словно одну за другой снимали тяжелые одежды страха, тревоги, ожидания, неизвестности. Меня словно обнимали мамины руки, я будто снова взлетала на качелях ввысь, в голубое солнечное небо.

Дети изнутри радостно толкались — и они как воробышки плескались в этом сиянии.

Я шла, положив руку на живот, и видела изумленно поднятые лица людей, просветлевшего и помолодевшего Леймина, тихо плачущую леди Лотту рядом с улыбающимся Берни, и золотые солнышки над ранеными. Жену Энтери Таисию, которая все это время стойко переносила отсутствие мужа и самоотверженно трудилась в госпитале. Риту, вцепившуюся Таммингтону в руку, светящуюся изнутри Лариди, раненых, поднимающихся с постелей, людей, опускающихся на колени. Я слышала благодарственную и торжественную молитву старенького священника — и слова, которые он сказал после того, как целительный свет иссяк.

— Все закончилось. Наш мир устоял.

Вокруг загомонили, засмеялись и заплакали, начали обниматься.