Но есть возможность ускорить процесс. Дело в том, что их самого толкового специалиста почти год назад арестовали как врага народа. Его бы назад вернуть. Тогда у них сразу дела пойдут.

Друг всех детей раскурил-таки трубку и, подняв на меня глаза, спросил:

— Вы предлагаете отменить решение советского суда и выпустить этого врага на свободу? Может быть, вы вообще считаете, что он был арестован безвинно?

Ого! А вот теперь у Сталина взгляд поменялся. И на вы ко мне обращаться начал, еще и с наездами. Не к добру это. Но отступать уже было поздно.

— Нет, не считаю. Я его и в глаза не видел, но знаю, у нас невинных не арестовывают.

Просто этот человек нужен для дела. А враг он или нет, какая разница, если работу делать будет на совесть? Сейчас ведь война. Все довоенные разборки — это внутрисемейное, то есть внутригосударственное дело. Это все равно, как в детстве подраться с пацаном из соседнего подъезда. Для меня он, безусловно, на тот момент враг. Но вот если будет драка с ребятами с соседней улицы, то этот враг автоматически становится другом. В одном строю с ним биться будем. А сейчас на нас, если этим примером пользоваться, вообще зареченские напали.

Пока все это говорил, Иосиф Виссарионович, стоя ко мне боком, смотрел в окно. Потом медленно повернулся и сказал, растягивая слова:

— Детский пример, но вашу мысль я понял. Но ведь это создаст прецедент? Другие тоже захотят вернуть людей, говоря, что они незаменимые работники. А незаменимых у нас нет.

— Незаменимых не было до войны. Тогда время было подготовить смену. А сейчас каждый день может быть решающим. Немцы прут лавиной. А нашим людям просто опыта не хватает с ними справиться. Поэтому и предлагаю людей с опытом на места вернуть.

Если враг закоренелый, то его быстро — что в тылу, что на фронте — раскусят. И по законам военного времени. Но таких, я думаю, немного будет. Сработает стереотип — ребят с нашего двора и заречных. Я сам, когда у немцев по тылам мотался, встретил бывшего белого офицера, отсидевшего уже свое в наших лагерях. Он сколотил небольшой отряд, человек в десять, и активно немцев молотит. Честно скажу — к власти он любовью не пылает, но за страну жизнь готов положить.

Во время речи Сталин в упор смотрел на меня желтоватыми глазами, а потом, повернувшись к Берии, сказал фразу на грузинском языке.

Берия ответил. Вождь еще несколько секунд разглядывал меня и, пыхнув трубкой, выдал:

— Хорошо. Мы выполним вашу просьбу.

Тут его взгляд стал хитрым:

— Только вы готовы лично поручиться за этого химика? Что он сделает нужное нам дело и не сбежит?

— Готов, товарищ главнокомандующий! Даже если у него и не получится, у меня совесть чиста будет — я сделал все, что мог.

— А если он сбежит, знаете, что с вами будет?

Я уже устал.