Снотворное подействовало лишь около половины первого, а в четверть четвертого сердце начало гулко колотиться о грудную клетку и глаза открылись сами собой.

Настя знала, что легко поддается жалости. Но пока она находится во власти этого мягкого сентиментального чувства, она вольно или невольно старается избирать методы работы, этому чувству соответствующие. Если же ей доводилось впасть в ненависть и ярость, то она начинала крушить все подряд, не глядя на часы, забывая о приличиях и не испытывая ни голода, ни усталости."

"Убить мальчишку, семнадцатилетнего пацана! И хотя Настя уже знала, что этот мальчишка — внук самого Трофима и что на даче его дожидалась двадцатидвухлетняя любовница, все равно погибший был несовершеннолетним подростком, почти ребенком.

И даже если все жертвы снайпера не случайны, если за каждой из них стоит совершенно конкретный оплаченный кем-то замысел, если гибель внука — расправа с самим Трофимом, если все эти убийства являются лишь проявлением местных мафиозных войн и криминальных разборок, все равно этого допускать нельзя. Нельзя убивать подростков.

Среди ночи Настя Каменская проснулась с мыслью о том, что она должна достать этого проклятого снайпера. Она должна. Должна.

Надеяться на то, что удастся уснуть, было глупо. Она вылезла из-под теплого одеяла, закуталась в длинный махровый халат, натянула на ноги толстые шерстяные гольфы и поплелась на кухню. Через несколько минут закипел чайник, Настя сделала себе огромную чашку кофе, вытянула ноги, положив их на вторую табуретку, закурила и стала разглядывать принесенную с работы фотографию, которую ей в пятницу дал Олег Зубов.

Оперативники в Уральске по просьбе московских коллег побывали дома у Агаевых и пересмотрели все до единой книжки и альбомы для рисования, принадлежащие маленькой дочке Славы Агаева, в поисках странички с отрезанным краем. Им не удалось ничего найти. Более того, полученные образцы документов, выполненные, вне всякого сомнения, самим Агаевым, красноречиво свидетельствовали о том, что почерк, которым были записаны банковские реквизиты, ему не принадлежал.

Стало быть, бумажку эту Агаев от кого-то получил. Но где и когда? В Уральске? В Москве? И от кого?

Тревожное чувство не исчезало, напротив, оно становилось все сильнее, а потом внезапно пропало. Вместо этого в Настиной голове почему-то всплыли польские фамилии Томашевский и Кисьлевский.

Бред, подумала она, помотав головой. Кто такие эти Томашевский и Кисьлевский? Борис Викторович Томашевский, русский литературовед, текстолог, занимался Пушкиным.