Когда их взгляды встретились, Тревор мог поклясться, что между ними вспыхнули искры.

— Я хотел увидеть твои работы.

— И ты нашел меня?

— В художественной галерее Боулдера есть только один художник по имени Тревор. Тревор Моррисон. Это же ты, да?

Тревор кивнул.

— Значит, да, — сказал он с улыбкой. — Твои работы удивительны.

Теперь Тревору настала очередь краснеть. Он повернулся, чтобы бросить грибы и перец в сковороду и принялся за брокколи.

— Спасибо.

— Мне нравится, как ты используешь мастихин [11]  вместо кистей, и твой выбор ярких цветов завораживает.

О, и настроение, которое вызвала у меня картина «Час одиночества»…

Тревор оглянулся, когда Марк замолчал. Он смотрел в окно, его взгляд снова был отдаленным, потерявшимся в каких-то своих мыслях, которые картина растревожила в нем. Тревор надеялся, что это хорошие мысли.

— Пустая скамейка на этой картине — это тихое место, чтобы сидеть и размышлять, искать ответы, приветствовать что-то новое в жизни, — сказал Тревор, вспоминая, каким молодым он был, когда он писал эту картину, как он чувствовал, что весь мир его ждет. Менее чем через год его почки начали отказывать.

— Я сам сидел на той самой скамейке. Это прямо у входа в парк в Париже.

Марк встретил его взгляд, улыбнулся, но Тревор мог видеть, как колесики вращаются за этими глазами, растапливающими его сердце. Внезапно почувствовав себя на своем месте, Тревор вернулся к приготовлению завтрака, разбив яйца на сковороде и смешивая их с овощами. Он вздрогнул, когда руки обхватили его талию сзади, но затем, не задумываясь, прижался к теплому телу за спиной. Влажное дыхание на коже и поцелуи мягких губ щекотали затылок и шею.

— Ты прекрасный человек, — голос Марка был хриплым, едва слышимым, и в то же время кричал с такой явной тоской, что Тревор вынужден был схватиться за край стола, чтобы удержать себя в вертикальном положении. — Я рад, что встретил тебя, и для меня большая честь, что ты принял решение провести этот день со мной. Я знаю, мы договорились, что все будет так, как есть, но скажи, что у нас может быть больше, чем это."

"Тревор закрыл глаза, крепко сжал их и сглотнул, пытаясь избавиться от кома, который образовался у него в горле.

Часть его так сильно хотела сказать да — да, Господи, это он — но он никак не мог этого сделать.

— Я не могу… — его голос дрогнул. — Большего у нас быть не может. Прости.

Марк был неподвижен в течение долгого времени, его руки свободно обвились вокруг талии Тревора, а затем он кивнул.

— Я понимаю, — эти мягкие губы снова слегка прижались к шее Тревора, а затем Марк отпустил его и отступил назад. Тревор боролся с дрожью, которая от потери объятий Марка пробегала по его коже.