Помню, как двадцать один год назад нанес на нее все эти и другие отметины, оставляя следы своими зубами, языком и губами.

И хотя она не снимала эту чертову маску, я помню то чувство, собственничество и нелогичное желание сделать это снова и снова.

Но тот образ и этот так же противоположны, как день и ночь. Хотя доктор Вернер заверил меня, что повреждения поверхностные и заживут, мне все равно чертовски не по себе.

Начиная с того, как за ней следили, как ее избивали, и заканчивая тем, как она оказалась здесь.

Последняя деталь наполняет меня эмоциями, которым я категорически отказываюсь дать название.

С ее губ срывается стон, похожий на последнюю мольбу умирающего о пощаде.

Эта женщина сильнее, чем вселенная и ее пришельцы, и этот факт всегда приводил меня в ярость и в то же время восхищал в равной степени, поэтому видеть ее избитой — странно.

Забудьте о странности.

Это приводит в ярость, такого я никогда раньше не испытывал.

Она шевелится во сне, моргает своим не заплывшим глазом один… два раза, а потом поднимается в сидячее положение и тут же смотрит вниз на свое хлипкое хлопковое платье.

Я выбросил свитер, он был грязный, окровавленный, и в нем имелась дыра размером с мой кулак.

Платье тоже в крови, но шансы снять его и остаться в здравом уме были ниже нуля. Поэтому я оставил его нетронутым.

— Кингсли, — шепчет она, затем морщится, вероятно, из-за двойного размера губ и пореза.

— Доброе утро, солнышко, — говорю я без всякой теплоты, открывая Зиппо. — Теперь, когда ты вышла из фазы Спящей красавицы, не могла бы рассказать мне, что, и я не могу подчеркнуть это достаточно сильно, произошло?

— Я… — она моргает от слизи, которая собралась в ее глазах, несмотря на мое внимание к очистке дерьма из этих ублюдков, затем осматривает свое окружение. — Подожди… где я?

— В моем доме, ранее известном как поместье Черная Долина, пока я не подал в суд на государство, чтобы иметь право лишить его этого претенциозного названия, и, очевидно, одержал победу. Ты появилась сюда с синяками размером с Техас, помнишь?

Она открывает свои распухшие губы, закрывает их и снова открывает в плохой имитации золотой рыбки.

— Я… не хотела сюда приезжать.

Крабообразными движениями она пытается встать, морщится, а затем падает обратно с грацией сломанного пера. Но поскольку она более упряма, чем итальянская кожаная обувь, она снова пытается подняться.

На этот раз я толкаю ее обратно вниз твердой, но нежной рукой.

— Ты не в том состоянии, чтобы сидеть, не говоря уже о том, чтобы стоять, так что, если не планируешь истекать кровью на моем полу и лично оттирать его, оставайся, мать твою, на кровати.

— Какой очаровашка. — она с болью втягивает воздух.