Она даже выглядит так сейчас, разбитая, расстроенная, и желание уничтожить того, кто ее довёл до такого состояния, закипает в моей крови с суровостью вулкана.

— Я принесу чай и торт, — с восторгом объявляет Кэролайн, не слишком деликатно подталкивая Гвен внутрь.

Мой телефон чуть не падает на пол, и я понимаю, что у меня до сих пор открыты грязные сообщения Кингсли.

Я быстро бросаю его в ящик и встаю, выпрямив позвоночник.

— Что ты здесь делаешь? То есть, нет, не то, чтобы я не хотела, чтобы ты была здесь, но тот факт, что ты пришла в мою квартиру, вызывает вопросы.

Конечно, я не хочу тебя расспрашивать, но…

Господи. Я прерываюсь, когда ее подбородок дрожит. Черт возьми, я. Наконец-то ко мне приехала моя дочь, а я разболталась, как взволнованный пятилетний ребенок.

Гвен сжимает пальцами свитер и смотрит на меня из-под ресниц.

— Ты сильно пострадала?

Ох, вот почему она пришла. Должно быть, узнала от Кингсли. И тут я понимаю, что она, должно быть, тоже заметила мои синяки, а это не то состояние, в котором я хочу, чтобы она меня видела.

— Нет, я в порядке.

— Ты не выглядишь в порядке.

— Это просто синяки.

Они заживут.

Ее подбородок снова дрожит, и она опускает голову.

— Мне так жаль.

Я медленно подхожу к ней, мое сердце бьется громче с каждым шагом. Я говорю негромко, боясь, что от более громких слов она бросится наутек.

— За что?

— За то, что сделал папа. Мне не нравится эта его сторона.

— Подожди… что?

Она поднимает голову, на ресницах застыла слеза.

— Папа сделал тебе больно, потому что ты не ушла, как он тебе сказал. Он также поступил с Нейтом, когда тот отказался отпустить меня.

— Гвен, нет. Кингсли так со мной не поступал.

На самом деле, это он помог мне и помог мне восстановиться. Если бы он этого не сделал, Бог знает, в какой дыре я бы сейчас была.

Я гордая, но это не значит, что я буду отрицать то, что он сделал для меня. Какая-то часть меня хранит столько благодарности к нему, что я не знаю, как ее выразить.

Лицо моей дочери застывает в странной смеси облегчения и ужаса, затем она задыхается.

— Он действительно ничего не делал?

Я качаю головой, сама в это веря. Кингсли много кто, но недочеловек не один из них.

— О Боже. — она начинает дрожать как лист, слеза наконец-то скатывается по ее щеке.

 — Я назвала его монстром и другими словами и набросилась на него за то, что он обидел мою мать, когда я наконец-то нашла ее.

Мое сердце буквально замирает. Неважно, что она говорит обо мне в третьем лице, но она косвенно признала, что я ее мать.

Ее. Мать.

— Он был так зол, хуже, чем когда он злится на Сьюзен, — шепчет она скорее себе, чем мне. — Что, если он никогда не простит меня?

Очевидное страдание стучит по ее зубам и прерывает мой праздничный танец.