Необычным было другое — он вел с ней долгие разговоры, внимательно слушал, а потом снова и снова спрашивал, и снова слушал…

— А что ты думаешь о…?

— А почему тебе нравится…?

— А почему не нравится…?

— Тебе бывает грустно, когда…?

— Ты видишь цветные сны?

И так до бесконечности.

Алина была признательна Смулову. Он был терпелив, и когда на съемочной площадке что-то не получалось, никогда не ругал ее, не злился, а объявлял перерыв, отводил ее в сторонку и, пытливо заглядывая в глаза, спрашивал: почему? Почему ты не можешь сделать так, как нужно? Что тебе мешает? Тебе это что-то напоминает? Что-то неприятное? Расскажи мне, говорил он, и давай попробуем вместе справиться с этим. Не держи в себе, не таись, затаенное страдание разъедает твою душу и мешает тебе играть, выплесни его наружу, раскройся.

Ей было уже двадцать два года, и она превратилась в форменную неврастеничку. Псих появлялся в ее жизни с ужасающей регулярностью вот уже шестнадцать лет. Он стал частью ее жизни, а жизнь стала кошмаром. Иногда она пыталась заставить себя пойти в милицию и заявить на него, но мысль о том, что придется перед чужими, не отличающимися деликатностью мужчинами рассказывать все с самого начала, повторять те мерзкие слова, которые Псих говорил ей, повергала ее в ужас. Алина была уверена, что сама во всем виновата, и именно это ей и скажут в милиции. Она нечистая. Она порочная и испорченная. Она терпела это шестнадцать лет? Так ей и надо. Рассказать им, как она, не вынеся напряженного ожидания неизбежной встречи, сама выходила в скверик, чтобы ЭТО уже скорее случилось? Разве они поймут? Они выставят ее на позор и посмешище.

Впрочем, в последнее время все стало по-другому. Псих появлялся, но близко не подходил. Она стала уже взрослой, и подходить к ней и брать за руку стало опасно. Он шел ей навстречу и смотрел в глаза. Подойдя вплотную, ухмылялся, оскаливая гнилые зубы, шепотом бросал несколько слов и проходил мимо. Но Алине и этого было достаточно, чтобы снова испытать страх и отвращение. Иногда он поджидал ее в темном подъезде дома, где она жила. Если она шла одна и в подъезде больше никого не было, он протягивал руку, касался ее волос и протяжно стонал:

— Сладкая моя, сладенькая…

Алина опрометью бежала к лифту, стараясь не смотреть на Психа, но успевала увидеть знакомую картину: его рука между ног.

Каждый раз после такой встречи она облегченно вздыхала: еще два месяца передышки. Но проходило шесть-семь недель, и она начинала ждать. Она теряла сон, не могла работать, плохо сдавала экзамены в институте, скованная ожиданием предстоящего страха, ожиданием встречи, которая могла состояться каждую минуту. С девятнадцати лет она стала принимать транквилизаторы. Чем дольше затягивалось ожидание, тем большие дозы ей требовались.