Даниэл тогда, конечно же, победил в турнире. Он обыграл всех своих противников, и профессиональный тренер, следивший за его игрой, высоко оценил его потенциал теннисиста. Уже в полдень того же дня он предложил Даниэлу стать его учеником, а спустя сутки они вместе покинули Гринфорд. Позже Памела видела Даниэла только по телевизору. Во всех спортивных программах его расхваливали, как молодую звезду и будущую надежду английского тенниса.

Джеффри был взбешен. Он ходил черный, как туча, и целую неделю после такой телепередачи всей семье приходилось терпеть его злобные, мрачные настроения. Памела тогда умудрилась незаметно вернуть ему ракетку и еще долго содрогалась при мысли о том, что ее ожидало, если бы брат узнал о ее проделке.

Ее путешествие в прошлое прервал глубокий голос Даниэла.

— Я вижу во все этом происки Большого Брата, — проговорил он тем же язвительнонасмешливым тоном. — Ты согласна с этим, Цыпленок Мел?

— Я же просила не называть меня так!

После той первой короткой встречи она снова увидела Даниэла Гранта лишь спустя шесть лет. Он вернулся в Гринфорд восходящей звездой отечественного тенниса, окруженный ореолом славы после победы в международном турнире. Он покинул родной городок шестнадцатилетним подростком, бедным, мало что смыслящим в жизни, а вернулся молодым мужчиной, богатым, искушенным, умудренным и, сверх того, необыкновенно привлекательным.

— Почему? — спросил он. — По-моему, это очень милое имя. Оно очень подходило тебе… В двадцать лет ты была такой смешной тоненькой девчушкой с буйной копной каштановых волос и худыми длинными ногами.

— К твоему сведению, мне уже давно не двадцать, — сердито пробурчала она, измерив хмурым взглядом его и память о той Памеле, с которой он встретился, первый раз вернувшись в Гринфорд.

Ее взросление, увы, не очень благоприятно отразилось на ее внешности. К двадцати годам она непомерно вытянулась и стала похожа скорее на мальчишку, чем на молодую женщину, что часто служило предметом насмешек со стороны ее приятельниц. Женственность и округлость появились в ее фигуре с большим опозданием. Ее волосы в то время были легче и тоньше, и достаточно было малейшего дуновения ветерка, чтобы вокруг ее головы образовалось клубящееся облако. Она была болезненно чувствительна и стыдлива и беспомощно краснела, когда кто-то заговаривал с ней.

И Даниэл пользовался этим. Он обращался к ней с надменной снисходительностью или же внезапно начинал подтрунивать над ней — дразнить и заигрывать, заставляя ее густо краснеть и путаться в словах от смущения. Она была ошеломлена и не могла поверить, когда он впервые пригласил ее в бар.

— М-меня? — недоверчиво переспросила она. — Нет, ты шутишь.

— Совсем не шучу.