Сорокин встал и, ни разу не обернувшись, вышел из кабинета, аккуратно затворив за собой дверь.

Проводив его взглядом, Игорь Николаевич схватился за трубку городского телефона. Второпях попадая пальцем не в те кнопки, он набрал номер и едва дождался ответа, сгорая от лихорадочного нетерпения.

Наконец, на том конце провода сняли трубку.

– Але, – прогнусавил пьяный женский голос. – Але, говорите.

– Добрый день, – сказал он.

– Какой, в ж.., день? Че ты гонишь, падла? Говори, че те надо, козел.., может, дам, че хошь.

Голос в трубке разразился идиотским пьяным смехом.

– Аркадия Савельевича попрошу, – сказал он, брезгливо кривя рот, – из трубки, казалось, потянуло водкой и запашком давно не мытого женского тела.

– Кого? Савелича? – в трубке загремело, и стало слышно, как тот же голос в отдалении зовет:"

"– Савелич! Савели-и-ич!!! Тут тебя какой-то фраер к телефону кличет. Шибко вежливый. Вот бы мне такого хоть на часок! Скажи ему, пускай сюда рулит.

– Уйди, шалава, – сказал знакомый хрипловатый голос и уже в трубку добавил:

– Я слушаю.

– Это Игорь, – без предисловий представился директор.

– А-а, профессор, – сразу узнал тот. – Что это ты про меня вспомнил?

– Нужда заставила, Аркадий Савельевич.

– Нужда... Понятное дело, что нужда. Нет, чтобы заглянуть к старику, чайком побаловаться...

Игорь Николаевич с вежливым сомнением покашлял в трубку.

– Ну да, ну да, – без слов понял его собеседник. – Ребята у меня второй день гуляют, это Лялька Пуговица по телефону хулиганит, ты уж извини. Я так понимаю, тебе поговорить надо?

– Непременно.

– Ишь ты... Тогда давай на старом месте. Часика через два буду.

В трубке раздались короткие гудки отбоя. Игорь Николаевич еще некоторое время подержал трубку возле уха и осторожно положил ее на рычаг.

На губах его блуждала мечтательная улыбка

Глава 17

Зеркало было большое, в резной темной раме, местами рассохшейся и треснувшей от старости. Зеркало это привез из Германии отец в победном сорок пятом.

Кроме зеркала, привез он еще швейную машинку. Она до сих пор неизвестно для чего стояла в углу, накрытая каким-то тряпьем. Со времени смерти жены Архипыч к ней не прикасался. Зеркало висело так, как повесил его отец, – под углом к стене, так что смотревшийся в него человек отражался в старом почерневшем стекле целиком, от макушки до носков, правда, в довольно странном ракурсе, к которому надо было привыкнуть.

Архипыч расчесал перед зеркалом свои кавалерийские усы и поправил воротник кителя, украдкой поправив погоны, которые чуть было не потерял. Дали доработать до пенсии, и на том спасибо.

С некоторых пор старший лейтенант испытывал некоторую неловкость, разглядывая свое отражение в зеркале.

Он вздохнул, спрятал в карман расческу и направился в сени – пора было отправляться на службу.