Так что пропаганда, запустившая с моей подачи ряд анекдотов про блондинок, попала в самую точку — фрицев воспринимали уже не как непобедимую армаду, а именно как истеричек, которые вдруг вообразили себя пупами земли. Это пока не нашлось мужика, который поставил бы глупую бабу на место. Фрицы и стали такими бабами — глупыми, потому возомнившими о себе невесть что, и быстро сдувающимися после первой же оплеухи. На них выходили уже без мандража, с опаской, но не с боязнью — просто надо было сделать нужную но неприятную работу, объяснить дурашкам, что если кто не сдастся прямо сейчас, тот будет убит, и тоже — прямо сейчас."

"Но к концу декабря наше наступление такими микроатаками выдохлось — нам просто не стало хватать бойцов на разросшийся периметр. К этому времени мы уже освободили треугольник размером двести километров по южной стороне и по триста — по восточной и западной, с Вильно в вершине этого треугольника, который доходил на юге до полесских лесов и болот, позволяя ДРГ перекрыть трассу Брест-Пинск-Мозырь, на востоке не доходил до Минска километров пятьдесят, а на западе до Белостока — столько же. И на таком периметре наших тридцать тысяч подготовленной пехоты, пятьсот танков и САУ, и около двух тысяч вездеходов, хватало только чтобы удерживать небольшие подразделения фрицев от проникновения вглубь нашей территории и тормозить наступление более крупных соединений, которых, к счастью, чем дальше, тем становилось все меньше — их тянула на себя Москва. То есть на километр у нас приходилось чуть больше половины танка, полтора вездехода и шестьдесят пехотинцев. Естественно, они не были размазаны по всему периметру тонким слоем, а находились в опорных пунктах, из которых вели наблюдение, патрулирование, ходили в рейды. Хорошо хоть фрицы особо и не лезли — ни мы, ни они зимой окопаться толком не могли, поэтому снова пошла диверсионная война, с обстрелами и рейдами на территорию противника.