– Видишь, радость у Глухаря, – ишь, счастье-то привалило: и дочь с зятем уцелела, и внука привезли…

– А что Глухарь накричал, – так ты не обижайся, – он в сердцах.

– Он накричит, бывает, но отходчив.

– И не волнуйся, – сыновей твоих он закопает безропотно, – сегодня же вечером, честь по чести…

– На радости-то.

– Нам ведь тоже оставлять их в яме ни к чему, верно?

– Все пристойно произойдет. И отпоем, и зароем. Придешь потом навестить могилки, – убедишься: да, по-христиански, по-человечески…

– Доволен останешься.

– Да он же нехристь!

– Окрестим его, что за беда!

– Ну, в общем, щас иди, а после приходи.

– Окрестим. Не сумневайся.

– Ну, давай. Двигай!

– Нам ворота закрывать надо.

Что-то, видно, поняв, Берке пошел прочь, сунув картинки за пазуху.

Ворота Берестихи медленно сомкнулись за его спиной.

* * *Великий каан Бату был явно не в духе. Тот факт, что Берке в сопровождении Бушера и телохранителей сам явился к нему, в Ставку, – без зова и вызова, говорило о многом.

Берке бросил вверенную ему тьму, оставив ее на попечительство двух весьма посредственных тысячников, а сам прискакал сюда с таким видом, будто принес весть о разгроме всей Орды. Берке не мог не понимать, что такой поступок мог оказаться чреватым для него смертельным исходом."

"Берке получил приказ – двигаться к Новгороду, расчищая и готовя путь его, Батыевой, главной Орде. Берке не получал приказа навещать каана собственной персоной и советоваться с ним относительно возникающих трудностей.

Берке обязан был выполнять приказ, а не выносить на обсуждение с Великим свои жалкие проблемы.

Батый, обставлявший своими слухачами каждого мало-мальски заметного человека Орды, хорошо знал, что его худосочный брат внезапно застрял возле какой-то деревеньки, опекаемой, как донесли Батыю, каким-то колдуном. Потеряв в бездействии навдалеке от этого жалкого селения несколько дней, а затем угробив там же двух своих сыновей и, в придачу к ним, очень толкового, опытного, смелого темника Чунгулая, прискакал вдруг сюда.

В Орде и меньшие проступки, затяжки карались беспощадно: петля могла захлестнуть шею Берке за допущенную им гибель своих же собственных сыновей, – ему, шелудивому псу, они сыновья, а для Орды они – чингизиды! Потеря сыновей этого шакала не смягчала их же гибель, – гибель правнуков Чингиза! Вот к чему привела отвага их юных сердец и преступная халатность их отца, старого ишака Берке!

– Ты звал меня, каан? – вошедший в шатер Бушер склонился перед Батыем.

– Я приказал тебе явиться ко мне, Бушер, чтобы спросить твоего совета.

– Спросить совета? – удивился Бушер.

Батый промолчал.