– Глухой, но понял! – Глухарь догнал Берке и повернул его к себе лицом: – Тварь ты – вот что скажу! С ослом позор, – мыслишь? Да тьфу сто раз!!! Что там осел?! Ослом мог оказаться каждый! …Детей ты своих в яме, в поганой, бросил, – вот где позор, так позор уж! Позорище!!! На всю жизнь, на все жизни, – не смоешь!!! Я понял тебя, понял вас всех!!! Иди, приходи в Берестиху, – с Батыем, с Азией всей! Трудиться не хотите? Пришли на шею мою усесться?! Всех вас урою! Всех! Я, один!!! Понял?!? Все в яме будете, – все, как один, – в яме, вповалку, с ослами, с лошадями, с верблюдами!!!

* * *Петровна, жена Глухаря, вдруг начала оседать в толпе, теряя сознание… Бабы не дали упасть, подхватили.

– Дочку они, прошлый год… – запричитали бабы.

– В Киев выдали…

– Замуж…

– Вестей теперь нет…

– Понятно…

– Петровна!

– Петровна!!

* * *Поддерживая Петровну, чтоб не упала, женщины лихорадочно озирались, ища, куда бы ее положить.

– Мама! – внезапно раздалось от княжеских хором.

Петровна вздрогнула и приоткрыла один глаз.

От Красного крыльца княжеских сторон, раскинув руки, бежала молодая женщина, лет двадцати с небольшим, преследуемая пятилетним мальчишкой и рослым русым мужиком, лет тридцати.

– Милеша! – ахнула Петровна, раскрывая объятья навстречу дочери.

– Мама!

– Мама! – догнавший мать мальчуган схватился за ее подол, чтоб не упасть…

– А это вот – Первуша наш…

– Внучек! – Петровна вскинула брови выше лба и пустила слезу. – Родненький…

– Ты что стоишь-то как потерянный? – обернулась Милеша к мужу.

– А чего? – удивился тот. – Сесть не предлагают – стою!

– Ой, Любим! – всплеснула руками Петровна. – Не узнала, богатым быть! Как возмужал! Как возмужал!

– Время идет, – подтвердил Любим с некоторым сожалением в голосе.

– А мы смотрим, осада у вас тут… – пояснила Милеша. – Ну, обошли вокруг. Я – через собачий лаз с севера, как в детстве, а Любиму мужики веревку со стены подали…

– Да вы же в Киеве… – утирая слезы, Петровна прижала к себе внука. – В Киеве!

– Да мы, мама, как раз в гости, к братьям-то Любима, в Двинец-город поехали, а тут Батый-то в Киев-то и пришел. Вернулись-то мы, а дом-то наш… Ну вот. К тебе приехали!

– Чудо! Ну просто чудо! Одни вы, небось, уцелели…

– Да нет. Спаслись многие, – степенно заметил Любим. – Батый-то вокруг по лесам не лазил, не добивал. Кто заранее ушел, те все и уцелели.

Глухарь, стоящий вместе с Берке в воротах, оглянулся…

Оглянулся и увидал.

Молча пошел к своим. Лицо его при этом не выражало абсолютно ничего, – как из дерева вырезанное.

Берке стоял в воротах с набором цветных открыток, ничего не понимая…

– Иди-иди отсюда, – по-русски сказали ему мужики, караулившие ворота.