Катрин чувствовала слабость. Ночной марш от Везака до Орийяка и шок после сражения утомили ее. Клонило в сон, и ей удавалось держать глаза открытыми с большим напряжением.

На этот раз она взобралась на круп лошади шефа эскорта. Несмотря на гневные возражения Готье, Ян Макларен решил сам позаботиться о ней.

– Твоя лошадь и без того устала под твоей тяжестью, – заявил он сухо, – ее больше нельзя перегружать.

– Она не удержится сзади вас, – возражал нормандец. – Разве вам не видно, что она засыпает от усталости?

– Во-первых, я ее привяжу, во-вторых, здесь распоряжаюсь я.

Готье пришлось подчиниться, но Катрин перехватила его сердитый взгляд, адресованный молодому шотландцу, не обращавшему на него никакого внимания.

Макларен, вероятно, принадлежал к той категории людей, которые, однажды выбрав дорогу, не дрогнут и не повернут назад ни при каких обстоятельствах. Привязав ее покрепче ремнем, он возглавил колонну. Шотландцы и четверо беглецов углубились в самое сердце Центрального массива[5].

Прислонившись к спине Макларена, Катрин отдыхала, убаюкиваемая мерным покачиванием лошади.

Их окружала глубокая тишина пустынной горной возвышенности с ее потухшими вулканами и лесными массивами, прорезанными глубокими скалистыми каньонами. Редкие хутора, хижины пастухов, попадавшиеся им, наглухо скрывали от взоров тепло человеческой жизни. Лишь тонкие серые струйки дыма, образовывавшие на снежном фоне причудливые арабески, выдавали присутствие жизни. В маленьких хижинах из черного вулканического камня ютились вместе крестьяне и их маленькие рыжие коровки, покрытые вьющейся шерстью, которые с приходом весны разбредутся яркими пятнами по густому зеленому ковру горных лугов.

Катрин думала о красоте этого сурового края, покрытого снегом. Удивительная благодать овладела ею, несмотря на глухую боль в плече и жар во всем теле. Человек, к которому она была привязана, передавал ей свое тепло. Его мощный торс стал преградой на пути всепроникающего ветра. Она прислонилась к нему головой и закрыла глаза. У нее появилось впечатление, что между ней и этим незнакомым человеком образовалась связь, более прочная, чем скреплявший их ремень. Между тем никогда ранее она не вглядывалась в лицо Макларена.

Заключенная в скорлупу своего горя, отгороженная от всех траурной вуалью, она не видела людей, охранявших Карлат, и в первую очередь этих иностранцев, пришедших издалека. Все они были для нее на одно лицо, ей же виделось только невидимое воочию лицо… Странно, но только в этом необычном для нее наряде она вновь почувствовала себя женщиной. И, несмотря на свою неизлечимую, безнадежную любовь, не могла запретить себе любоваться своеобразной красотой Мак-ларена.