— И огород погорит, и сердешникам в пекло-то совсем худо! — И остановила трудовую деятельность, обхватила швабру двумя руками, опираясь на нее, рассуждала: — Вон водитель тот раз — и помер в одночасье! Так и ладно б сам, так еще и четверых с собой прихватил! О как! Вот так ростишь, ростишь детей, а хто-то как въедет в них на своем драндулете — и нет дитя! О-хо-хо! Четвертая-то в районной померла, а пятая у нас, Леднева эта!

— Что-о-о?! — прохрипела Дашка, пытаясь сесть в кровати. — Ира Леднева? Умерла?!"

"— Дак уж схоронили, поди, а как же, неделю назад, как представилась! — с удовлетворением знающего информацию человека делилась она.

— Как! — заорала Дашка. — Пятеро?!

Она порывалась встать, не обращая внимания на безумную боль, огнем полыхающую во всем теле и стучавшую в голове набатом так, что темнело в глазах. Дашка пыталась встать, что-то делать, трясти эту санитарку, чтоб призналась, что придумала все ради красного словца.

— Да замолчите вы! — закричала одна из женщин на санитарку.

Та округлила глаза от понимания и запричитала:

— О господи, да што ж это я! — И прижала руку к губам, жестом заядлой проговорившейся сплетницы.

— Да что ты стоишь, дура! — прокричала с кровати вторая. — Держи ее, она же сейчас упадет!

А Дашка все рвалась встать в безумном, безотчетном порыве отчаяния, темной жижей заполонившего мозг. Не может быть! Этого не может быть!

В этот момент в палату вошла Катя и с порога, не осознав, что происходит, рванула к сестре, бросив сумки, пакеты, все, что держала в руках, на пол.

Из одного пакета выпали и покатились по полу апельсины, как яркие точки, подтверждающие безысходность горя, в котором уже ничего не важно и ничего не исправить.

— Даша! — закричала Катя.

Она подхватила Дашку на краю койки, уложила назад, а Дашка пыталась встать, увернуться от ее удерживающих рук.

— Почему вы мне не сказали?! — кричала она, не осознавая себя.

— Да что случилось? — удерживая ее на кровати, проорала вопрос Катя.

— Да эта ей про погибших сказала, — пояснила одна из женщин, ткнув пальцем в сторону притихшей санитарки.

— Почему ты мне не сказала?! — кричала Дашка, вырываясь, ничего не соображая, кроме страшной безвозвратной беды.

Катька хлопнула рукой по кнопке вызова медсестры, навалилась худосочным телом на Дашку, прижав к подушке, ухватила одной рукой за подбородок так, чтобы она не крутила головой и смотрела ей в глаза, совсем близко — лицо к лицу!

— Потому что тебе нельзя было говорить, Даша! Даша! — трясла она сестру.