Дома, который пусть и не столь велик будет, как подаренный ею Петром, но уютен…

…эта мечта, разделенная на двоих, и подтолкнула Кайзерлинга обратиться к царю с нижайшей просьбой – разрешить ему брак с Анной.

И пусть минуло уже много времени с той поры, как появлялся Петр в каменном доме, но не забыл он причиненной ему обиды. Крепко злой, он вновь появился в Немецкой слободе, и Анна приняла его, ничуть не страшась царского гнева.

– Дура! – крикнул Петр с порога и, подлетев к ней, вцепился в ее пышные плечи, сдавил – больно. – Как есть дура!

– Быть может, – Анна не смела спорить с ним, лишь улыбнулась кротко. – Быть может, я и не сильно умна, что для женщины простительно, но зато знаю, чего хочу.

– И чего же?

– Законного мужа.

Петр нахмурился:

– Я бы тоже на тебе женился! Хотел! И любил тебя…"

"– А еще – многих других… – Несвойственная ей прежде дерзость заставляла Анну говорить открыто. – А что до обещаний, то… как часто я их слышала, когда ты бывал здесь. Но стоило тебе выйти за дверь, и тотчас забывал ты про свою Анну! Разве не так? Сколько раз прощала я тебе и измены, и небрежение, а ты… ты до сих пор не способен простить мне одну-единственную ошибку…

Она взмахнула ресницами, и прозрачная слезинка поползла по пышной щеке.

– Ты говоришь, что я виновна… но в том, что любовь уходит, виноваты всегда двое. Что сделал ты, чтобы удержать ее?

И Петр отступил. Он был и зол, и растерян. Несчастен, потому что вдруг осознал, что, как бы ни откладывал дело суд, насколько долго бы ни затягивалось следствие, которому он сам и разрешил состояться, прошлого не вернешь. Анна же, словно забыв про раздор, сказала так:

– Отпусти меня. И себя – тоже.

– Ты выйдешь замуж за этого хромого старика?

Ревность все еще мешала ему смириться.

– Он даст мне спокойную жизнь…

– Дура, – почти нежно повторил Петр. – Чтобы любить царя, надо иметь царя в голове!

Он отступился. И позволил ей уйти, а затем – вернуться.

– Вот, – Анна протянула Петру его портрет, тот самый, в алмазах, который столь любим был ее маменькой – за непомерную его стоимость. – Забери.

– А больше ты мне ничего отдать не хочешь?

Он тоже помнил о шкатулке, но Анна, лукаво усмехнувшись, ответила:

– Она – моя… как и память.

На душе у нее было легко, как никогда прежде… будто Анна вновь стала юной. И мечты ее – живы. И будущее выглядит безоблачным. И нет ничего, о чем бы следовало жалеть.

– Я не могу с тобой остаться, – сказала она. – Но и забыть – не забуду. Поверь, так будет правильно…

Не поверил, вернее, не сразу.

Злился. Негодовал.

Выплескивал гнев, словно гной, на тех, кому случалось оказаться рядом. Унимал злость вином, но оно лишь распаляло царя.