Тогда я впервые обратил внимание на женские щиколотки и на то, как определенная высота каблука могла сделать изгиб подъема ноги невероятно привлекательным. Я изучал ее фигуру, пока она двигалась прямиком к моему кабинету. Не помню, почему в тот день двери в мою приемную и кабинет были открыты, но это сработало мне на руку, потому что я четко видел весь ее путь от лифта."

"Мы сработались сразу. То ли дело было в ее исполнительности, то ли в моем желании видеть ее чаще, но мы действовали как единый организм, понимая друг друга практически без слов. Самое приятное было в том, что она всегда разделяла мое мнение и никогда не спорила. А потом я понял, что пропал. Незаметно для себя я стал зависим от нее. От запаха и голоса. Цокота ее каблуков и смеха, который стал слышать все чаще. Я придумывал ей работу. Сколько же текстов она перевела только для того, чтобы я мог увидеть ее еще раз. Я смеялся над собой, когда отправлял ей письма с очередным «заданием», только бы отправить ей хоть что-нибудь, вступить хоть в какой-то контакт. И мне стало все сложнее держаться от нее подальше. Я действительно раньше никогда ничего подобного не чувствовал, поэтому меня обуяла паника. Я не склонен к зависимостям никакого рода. Единственная моя зависимость ― это работа. Я слишком много сил вложил в свой бизнес, чтобы распыляться еще на отношения с женщиной. Поэтому свои чувства к новому переводчику воспринял в штыки и начал вести себя еще более сурово, чем обычно. Я отгораживался, как мог, выстраивая вокруг себя неприступный бастион, чтобы девочка, которая так искренне и восхищенно заглядывала мне в глаза, не надумала лишнего.

А потом случилась трагедия в семье Ланы. Еще никогда я так сильно не хотел обнять кого-то. Прижать к своему телу, погладить по волосам, чувствуя ее лицо в изгибе своей шеи. Пообещать ей, что все будет хорошо, и я сделаю все, чтобы она как можно легче пережила период потери. Я знал, насколько больно терять близких, потому что потерял своих родителей в подростковом возрасте. Но я не мог ничего поделать. И там, на похоронах, мне оставалось только смотреть и крепко сжимать кулаки, скрывая ото всех трясущиеся пальцы, которые рвались к ней. Сломленной, беззащитной, растерзанной горем. Лана держалась, как могла, не рыдала и не бросалась на гробы, как ее мать. Но она как будто стала в два раза меньше, сломалась под напором обстоятельств. Из ее взгляда разом исчезла вся радость.

Она отупело смотрела на гробы, прижимая к себе племянников, которые прятали заплаканные лица в складках ее свободной черной юбки. А я хотел забрать ее. Отнять у всех, увезти к себе, включить камин в библиотеке, чтобы унять ее постоянную дрожь.