А там по логу обабки да серушки попадают…

– И что?

– Отдохнуть присела, тут он и вылез из ельников…

– Кто – он?

– На козла похожий! И орет так же, будто просит чего. Баба, дай, говорит. Чего дай?

– Ага, а тебе будто дать нечего? – И ухмыльнулся, старый развратник.

– У вас, жовто-блакитников, одно на уме! Должно, леший был!

– Чего мелешь-то?

– Не знаю, как и назвать… Может, обезьяна, да ведь рыло, как у вепря, и вроде рога на макушке. Стоит на ногах, горбатый, лохматый, и рычит… Чуть только не схватил.

– Поблазнилось, поди-ка, – осторожно не поверил Степан Макарыч.

– Да вот как тебя видала! В елках сначала прятался, думала, козел. А вылез – страх божий И ощерился! Эй, ты пошто меня лапаешь-то?

Дед спохватился, отпустил Елизавету Трофимовну и огляделся, выдавая тем самым растерянность. Он знал свою бывшую супругу тыщу лет, еще с ее партизанских девичьих времен, и никогда подобных историй с ней не приключалось; напротив, Сову было трудно чем-либо испугать или взволновать даже в годах преклонных. В иной раз чудилось, она вовсе бессердечная и нервы у нее железные. Невзирая на возраст и в связи с отсутствием ветеринаров она до сей поры кастрировала всех поросят и бычков в районном селе Братково – как на российской, так и на украинской его сторонах. Причем, кажется, делала это с мстительным удовольствием…

– Может, и не леший, – вдруг усомнилась Елизавета. – А этот… Как его? Ити, что ли…

– Кого – яти?

– Тебе бы только яти! Тварь так называется, гималайская. По телевизору показывали.

– Не ити, а йети! – со знанием дела поправил Куров. – По-нашему, снежный человек. Да брешешь ты, Сова… Откуда ему взяться? Сослепу, поди, привиделось. Он в горах живет.

Она обижалась мгновенно и от обиды становилась дерзкой и задиристой:

– А вот сходи на вторую заставу и глянь! Посмотрю, как ты от него драпать будешь!

– Была нужда, ноги бить…

Курову не хотелось сердить старуху. Он слишком хорошо знал вздорный нрав бывшей супруги и старался избегать всяческих ссор, поскольку Елизавета Трофимовна сразу же начинала отравлять ему жизнь мелкой местью. Когда они разошлись, то поделили огород, имущество, хату и даже печь. Поскольку же печь была единственной, то деду досталась топка и лежанка, а бабке только одна ее теплая стенка и труба с задвижкой. Это ее вполне устраивало, ибо топить-то своими дровами приходилось Степану Макарычу и тем самым обогревать половину Совы. Он уж старыми фуфайками и одеялами перегородку обшил, чтоб тепло у себя задержать, а оно все равно к бабке уходит. Она там, слышно, босая по полу шлепает, а дед в валенках сидит даже летом. Мало того, стоит разругаться – так Сова дождется, когда дед затопит печь, и закроет трубу.